Красная нить

К рассвету дождь перестал, но с края навеса ещё долго срывались капли, попадая в оставленное у ступеней ведро. Ли Ань проснулся от этого негромкого стука и некоторое время лежал неподвижно, пытаясь найти положение, в котором плечо перестало бы тянуть. Под повязкой было горячо; стоило чуть повести локтем, как боль уходила глубже, к лопатке, и приходилось снова задерживать дыхание, пережидая её.

За ночь он успел поспать урывками, всякий раз проваливаясь в одну и ту же вязкую темноту. В ней шуршала ткань, кто-то переставлял у очага посуду, поскрипывали доски под тяжестью Гу Ханя. Иногда Ань открывал глаза и видел наставника на низкой скамье; иногда слышал только его шаги, однако этого хватало, чтобы не тянуться к ножу. Сейчас лекарь стоял у двери и разглядывал крепления, которыми ночью стянули расколотое дерево. На столе рядом с лампой лежали ключ, обломок красной бирки и медная пластинка. Полоска ткани с тремя угольными чертами была сложена отдельно.

Ли Ань осторожно сел, придерживая левую руку. Ло Цзин у дальней стены следил за ним сквозь опущенные ресницы; Дуань Бо, устроившийся на другом конце хижины, спал с открытым ртом, неудобно завалив голову на плечо. Ань перевёл взгляд на окно. Темнота за ставнями уже посерела.

— До колодца нужно добраться раньше, чем она придёт за водой.

Гу Хань обернулся, но отвечать сразу не стал. Подошёл, коснулся тыльной стороной ладони его лба, затем без всякого приглашения оттянул ворот у перевязки. Ань терпел, глядя мимо него на дверь.

— Я слышал тебя и ночью, — сказал наконец лекарь. — Шао уже проснулся. Встанешь резко — снова закружится голова, и к колодцу придётся нести вас обоих.

— Его можно отправить одного.

— Вот этим мы сейчас и займёмся. А ты пока надень что-нибудь поверх рубахи. На улице сыро.

Накидка лежала слишком далеко слева. Ань потянулся за ней здоровой рукой, неловко повернулся, и Гу Хань, ничего не сказав, подал ткань сам. Это молчаливое участие переносилось легче, чем замечания о раскрытых швах. Ли Ань набросил накидку и вышел следом за ним под навес.

Шао сидел на скамье, поставив босые ноги на сухую доску. Верёвки ещё охватывали запястья, однако он уже подтянул к себе сапоги и теперь смотрел на них с мрачной сосредоточенностью человека, которому предстоит снова сунуть ноги в мокрую кожу. Арбалет, оставленный ночью для вида, Гу Хань убрал к стене. На его месте стояла миска с кашей; рядом лежали фляга, две завёрнутые лепёшки и нож в потёртых ножнах.

При виде оружия Ань задержался на пороге. Вчера они условились иначе: сначала знак у колодца, потом возвращение, еда и нож. Шао тоже заметил перемену и смотрел на лекаря, не решаясь спросить.

— Ещё раз водить его через лес незачем, — сказал Гу Хань, присаживаясь рядом. — Тебе нужен знак в посёлке, ему — восточная дорога. После колодца он сможет уйти сразу.

Шао вытянул связанные руки. Лекарь поддел узел, ослабил верёвку и стал разматывать её, стараясь не задевать стёртую кожу. Наёмник терпел, лишь один раз дёрнув щекой, когда волокна зацепились за подсохшую кровь.

— Значит, теперь нож вперёд? — Он поглядел на Аня. — Не боишься, что передумаю по дороге?

Ли Ань спустился на нижнюю ступеньку. За навесом начинался лес, между стволами лежал туман; дальше, у ручья, ещё трудно было различить тропу. Если Шао свернёт туда и минует посёлок, искать его придётся уже по всему восточному тракту. Ань несколько мгновений смотрел в эту сторону, потом достал из-за пазухи сложенную ткань.

— К колодцу выйдешь с западной улицы. У красильщика сейчас разгружают дрова, там можно постоять и посмотреть, кто идёт следом. Камень найдёшь со стороны треснувшего желоба. Он качается, если нажать на ближний край. Ткань спрячешь под ним и сразу уйдёшь. Не жди девочку.

Шао принял полоску двумя пальцами, развернул на колене и внимательно рассмотрел угольные черты.

— Такую тряпку любая баба выбросит, если полезет чистить колодец.

— Она придёт раньше.

— А если не придёт?

— Тогда я найду другой способ. Тебе не нужно будет её искать.

Наёмник сложил ткань вчетверо, убрал во внутренний карман и потянулся за миской. Каша ещё дымилась, от неё пахло луком и поджаренным рисом. Первую ложку он проглотил осторожно, словно проверяя, примет ли желудок еду после ночного холода, а потом склонился над миской ниже. Гу Хань свернул верёвку и повесил на гвоздь, освободив место на скамье.

Ли Ань остался стоять. В доме что-то скребнуло; он сразу повернул голову и увидел в щели двери, как Ло Цзин устраивается удобнее. Тот замер, встретившись с ним взглядом.

— Ты ведь и сам почти не спал, — заметил Шао. — Садись, мальчишка. Я с ложкой не убегу.

Ань хотел ответить, что это его не касается, но перед глазами на мгновение потемнело. Он опустился на ступеньку и поставил здоровый локоть на колено, будто именно так и собирался сделать.

— Нож положишь под накидку. В посёлке не должны видеть, что ты вооружён.

— Видеть там будут человека, который ищет работу. Таких у них каждое утро полная улица. — Шао доел и провёл ложкой по дну миски. — Западная улица, красильщик, камень у желоба. В чайную не заходить, у колодца не задерживаться. Ничего не забыл?

— Нет.

— Тогда у меня остался один вопрос. — Он вытер рот костяшками пальцев. — Если я всё-таки вернусь к Псу, что ты станешь делать?

Гу Хань забрал пустую миску, но в хижину не ушёл. Ань посмотрел на Шао внимательнее. Тот старался говорить с насмешкой, а правой рукой всё ещё растирал левое запястье, хотя верёвки на нём уже не было.

— Ты знаешь, что тебя там ждёт.

— Знаю. И всё-таки могу вернуться. Или найти кого-нибудь, кто заплатит за рассказ о вашей ночи. Ты ведь не настолько глуп, чтобы об этом не подумать.

О хижине враги знали и без него. Места, куда Гу Хань перепрятал книгу, Шао не видел; дощечку с первыми записями Ань держал перевёрнутой, а о красильне вдовы У они говорили, когда наёмник дремал снаружи. Сказать ему что-нибудь полезное было почти нечего. Ань перебрал это привычно и быстро, но Шао продолжал ждать, и по выражению его лица было ясно, что подобного расчёта ему недостаточно.

— Я обещал, что после колодца ты уйдёшь, — сказал Ань. — Если хочешь вернуться к Псу, возвращайся. За тобой я не пойду.

Шао перестал растирать руку.

— Даже если тебе не понравится, что я сделаю потом?

— Тогда мне это не понравится.

Наёмник чуть опустил голову. Несколько секунд он смотрел на голые ступни, затем подтянул сапог и, поморщившись, просунул в него ногу. Второй натянул быстрее. Гу Хань оставил рядом маленькую баночку мази, однако Шао сперва взял флягу и свёрток с едой, словно не хотел обнаружить, что принял лишнее.

— Для запястий, — пояснил лекарь. — Нанесёшь, когда выберешься на сухую дорогу. И не затягивай ремень так туго: к полудню нога распухнет.

— Вы всех, кто приходит вас убивать, снаряжаете в путь?

— Не всем удаётся дождаться завтрака.

Шао коротко усмехнулся и всё же забрал баночку. До ножа его рука дошла последней. Он поправил ножны, проверил большим пальцем застёжку, и только тогда плечи его немного опустились. Ань поднялся, освобождая проход к ступеням.

Наёмник постоял перед ними, будто собирался добавить что-то ещё, но вместо этого перехватил сумку и пошёл к лесу. У первых деревьев он остановился, выбирая между двумя тропами. Ли Ань уже открыл рот, чтобы указать более короткую, однако Шао сам свернул к ручью. Его шаги ещё долго были слышны по другую сторону воды, потом затерялись среди шороха ветвей.

Гу Хань коснулся Аня между лопаток, направляя обратно в дом.

— Теперь твоя очередь есть. Каша остынет, пока ты провожаешь его до восточной заставы.

— Я слушал, не свернёт ли он к руднику.

— До рудника тоже неблизко. Садись.

В хижине стало заметно светлее. Гу Хань поставил на стол две миски, отрезал Дуань Бо ломоть лепёшки и, прежде чем дать еду Ло Цзину, проверил узел на его здоровой руке. Пленник стиснул челюсти. Ань видел, как он следит за открытой дверью, но Шао возвращаться не собирался.

— Он ещё пожалеет, — произнёс Ло Цзин, когда лекарь поставил перед ним воду.

— Если сейчас начнёшь кричать ему вслед, пожалеть придётся всем нам, — отозвался Дуань Бо. — Дай человеку хотя бы уйти подальше.

Гу Хань велел ему не разговаривать с набитым ртом и придвинул Аню ложку. Тот нехотя взял её. После первых нескольких глотков в желудке болезненно потянуло; он сделал паузу, чувствуя на себе взгляд наставника, и продолжил медленнее.

На столе темнели три листа, нарисованные на обороте дощечки. Ночью всё казалось достаточно ясным: Цапля ждёт того, кто заказал книгу, неизвестный человек попробует добраться до девочки, следовательно, Ци-эр нужно забрать из чайной. За несколько часов Ань успел выбрать для неё дорогу, дом и занятие. Гу Хань давно знал вдову У; она не раз говорила, что в красильне не хватает рук. У гончара напротив жил ученик, которому одному трудно было справляться с глиной и водой. Мальчика там могли кормить и понемногу учить, не подпуская к тяжёлой работе. В посёлке никто бы не удивился, если бы лекарь снова пристроил к знакомым двух беспризорных детей.

Нужно было лишь успеть объяснить всё Ци-эр, пока хозяин чайной не успел продать кому-нибудь её долг.

— Сколько вы готовы дать за неё? — спросил Ань, откладывая ложку.

— Сначала узнаю, сколько он хочет. Ты опять торопишься.

— Если прийти после полудня, во дворе будет слишком много людей.

Гу Хань посмотрел на его недоеденную кашу и протянул руку за чистой тканью.

— А если прийти сейчас, ты упадёшь у него перед порогом. Сними накидку, я переменю повязку.

Ань хотел сказать, что способен пройти четыре километра, но лекарь уже поставил рядом с собой воду. Пришлось пересесть ближе к свету. Размокшая ткань отходила от раны медленно, и он сосредоточился на треснувшем крае стола, не позволяя себе отстраниться. Гу Хань работал молча. Лишь когда Ань перестал дышать, он надавил ладонью чуть ниже ключицы.

— Выдохни. Я не стану тянуть сильнее, если ты зашипишь.

— Я не шиплю.

— Пока нет.

Ли Ань выдохнул сквозь зубы. Новая повязка легла плотнее, чем ему хотелось; Гу Хань закрепил руку, проверил, не пережата ли кожа, и помог натянуть рубаху. За это время светлая полоса на полу успела доползти до ножки стола. Ань проводил её взглядом, пытаясь определить, сколько минут они потеряли, и только после второго обращения наставника понял, что тот что-то спрашивает.

— Я сказал, приляг. Когда придёт углежог, разбудим.

Старик из ближних сараев должен был заглянуть за лекарством на рассвете. Гу Хань ещё ночью собирался попросить его присмотреть за домом, а заодно помочь перенести раненого незнакомца из леса под крышу. Углежог не любил разговоров, не задавал лишних вопросов и давно привык, что у лекаря порой лежат люди, которых лучше не оставлять без присмотра.

— С ним сможет остаться его сын, — продолжил Гу Хань, заметив, куда Ань смотрит. — Ло Цзин не доберётся до очага. Я всё проверю, прежде чем мы уйдём.

Ли Ань всё-таки лёг, подложив под спину свёрнутую одежду. От этого положения боль стала тупее, и он ненадолго закрыл глаза, намереваясь открыть их, как только услышит шаги на тропе. В доме поскрипывала скамья, Дуань Бо осторожно пил воду; потом Гу Хань набросил на Аня свой плащ. Юноша хотел сказать, что ему не холодно, но не стал тратить на это силы.

Проснулся он, когда за дверью заговорили о сухих дровах.

Чужой низкий голос был знаком. Ань сел не сразу, сначала прислушался: углежог жаловался, что нижний сарай протёк, а сын вместо починки гоняет ворон от мешков. Гу Хань посоветовал поручить воронам крышу. Судя по сердитому хмыканью, совет не понравился.

На полу лежал уже широкий прямоугольник света. У изголовья стояла вода, нож оставался под правой рукой. Ань помнил, как укладывал его, и с неприятным облегчением отметил, что никто не трогал рукоять.

— Почти три часа, — сказал наставник, входя. — Прежде чем спросишь: я дал тебе поспать. Шао за это время мог дойти до колодца дважды.

Ань отбросил плащ. Голова ещё была тяжёлой, но пол больше не уходил из-под ног. За дверью, устроившись на табурете, сидел широкоплечий мужчина с угольной пылью в складках шеи. Он поднял глаза на Аня, кивнул и снова занялся ремнём от сумки.

— Отец останется с тем, у кого сломана нога, — объяснил он. — Под навес его уложили, лекарь велел не тревожить. Я пока здесь посижу.

— Не подпускайте их к огню. И если один попросит воды, смотрите на второго.

Мужчина неторопливо затянул пряжку.

— Оба уже просили. Оба получили. Иди, парень, я не засну.

Дуань Бо, сидевший у стены с мокрыми волосами, выразительно посмотрел на опустевший ковш. Ли Ань перевёл взгляд на наставника, но тот лишь забрал лекарскую сумку.

Лес после дождя казался светлее. На ветках ещё висела вода, а под ногами пружинила хвоя, приглушая шаги. Гу Хань шёл впереди и на узких участках отводил в сторону мокрые ветви. Ань дважды собирался обогнать его, однако на первом подъёме плечо потянуло так сильно, что пришлось замедлиться. Лекарь будто ничего не заметил; только у ручья задержался, поправляя ремень сумки, и дал ему спокойно перейти по камням.

К дороге они вышли вместе с крестьянами, направлявшимися на рынок. Телега с глиняными кувшинами вязла в колее; старик-погонщик ругал мула, а позади, подталкивая друг друга, шли трое мальчишек. У самого высокого была большая лепёшка, которую он держал над головой, пока двое других пытались отнять. Возница оглянулся на шум, пригрозил кнутом, и они на несколько шагов притихли, чтобы вскоре снова сцепиться из-за отломанного куска.

Ань проводил их взглядом. Ростом они почти не отличались от него, только руки казались тяжелее, а под ногтями у одного засохла глина. Тот, что шёл справа, прихрамывал, но успел увернуться от дружеского толчка и в ответ запустил в высокого комком грязи. Лепёшка едва не упала. Мальчишки расхохотались, бросились вперёд, обогнали телегу и исчезли за поворотом, всё ещё споря.

— Они её всё-таки уронят, — сказал Гу Хань.

Ли Ань посмотрел на него и только тогда понял, что сам продолжает стоять.

— На дороге слишком много людей, чтобы бегать, не глядя по сторонам.

— До рынка дотолкаются. Я их каждую неделю здесь встречаю.

Лекарь пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Ань догнал его, но, проходя мимо телеги, ещё раз посмотрел на поворот. Смех оттуда доносился совсем отчётливо; через минуту к нему примешались голоса торговцев, звон металлической посуды, стук ножей по колоде. В посёлке уже начинался обычный день.

У жаровни на углу Гу Хань остановился и купил две лепёшки с кунжутом. Ань отказался ещё прежде, чем женщина сняла первую с горячего камня, однако наставник завернул её в плотную бумагу и подал ему вместе с сумкой.

— Подержи. Надо расплатиться.

Монеты почему-то нашлись не сразу. Пока Гу Хань перебирал мелочь, тепло успело пройти через бумагу, а тёмный сироп стекал по краю лепёшки и собирался у большого пальца. Ань перехватил свёрток удобнее, чтобы не испачкать рукав. Наставник наконец расплатился, забрал сумку и направился к следующему переулку.

— Вы забыли…

— Свою я взял, — сказал Гу Хань, поднимая вторую лепёшку. — Эту ешь, пока горячая. Вернуть её всё равно уже не получится.

На соседней улице Ань откусил немного с края. Тесто оказалось мягким, с тонкой хрустящей коркой; кунжут пах сильнее сиропа, и от этого сладость не сразу почувствовалась. Он съел ещё кусок, затем сложил пустую бумагу вчетверо и убрал за пояс.

Гу Хань ничего не спросил, что было с его стороны разумно.

К чайной они подошли со стороны красильни. Гу Хань знал проход между старым складом и забором, откуда был виден задний двор, и привёл Аня туда без расспросов. У самой стены лежали мешки с трухой; из щели под дверью склада тянуло прелым зерном. Можно было подняться на навес и устроиться выше, но лекарь поставил сумку на мешок, занял почти весь проход и посмотрел на юношу так, что тот даже не стал предлагать.

Ци-эр показалась не сразу. Сперва из кухни вышел мальчишка, вынес ведро помоев и вернулся, на ходу вытирая руки о штаны. Потом женщина в выцветшем платке принесла охапку мокрых тряпок и развесила их на жерди. Ань узнал повариху. Он видел её в чайной почти каждый день, однако до сих пор не знал даже имени; помнил только, что она всегда ставила миски на край стола без стука и ходила, чуть подволакивая правую ногу.

Из зала донёсся окрик хозяина. Женщина оглянулась и торопливо пошла обратно, забыв пустую корзину у стены. Несколько минут спустя во двор выбежала Ци-эр.

Она остановилась у поленницы, прижала к боку щербатый кувшин и сделала вид, что высматривает что-то между брёвнами. Её взгляд прошёл по крыше сарая, скользнул вдоль стены склада и задержался у мешков. Ань заметил, как дрогнул у неё рот.

— Там сапог видно, — негромко сказала девочка. — Если вы хотите прятаться, надо чуть левее.

Он опустил глаза. Носок действительно выступал за мешок, на край узкой полосы света. Пока они шли от рынка, солнце успело подняться, а он этого не учёл.

Гу Хань сделал шаг в сторону, освобождая проход. Ци-эр посмотрела на него с облегчением, затем снова на Аня.

— Ткань я забрала. Камень вернула, как был. Тот человек уже ушёл, когда я пришла; возле колодца никого не стояло.

— Ты его видела?

— Со спины. Он шёл к восточной улице. Я не смотрела долго. — Девочка поджала губы, ожидая следующего вопроса, но Ань лишь кивнул, и она заговорила быстрее: — Теперь можно оставить сообщение? Или вы сами пришли за ним?

— Сначала отойди от окна.

Ци-эр оглянулась на кухню. Там снова застучал нож. Она поставила кувшин под жердь с тряпками и нырнула в проход между забором и складом, где крапива росла почти до колен. Ань пропустил её вперёд. Гу Хань остался у выхода, прислонившись к столбу так, чтобы видеть двор и не заслонять девочке дорогу обратно.

Здесь было тесно. Между досками застряли прошлогодние листья, на земле лежало разбитое решето. Ци-эр встала на него, чтобы не испачкать подол в грязи, и подняла лицо к Аню. Она ждала; он заметил это знакомое напряжение и решил, что подробности можно объяснить позже.

— Завтра утром ты уйдёшь из чайной. Гу Хань договорится с хозяином, а жить будешь у вдовы У в нижней деревне. У неё красильня, две внучки; людей она не бьёт и на еде не экономит. Сяо Шэнь пойдёт с тобой. Через дорогу гончар, ему нужен помощник, но пока мальчик будет только смотреть и учиться.

Девочка не перебивала. Пока Ань говорил, она опустила глаза на собственный рукав и стала счищать с него присохшую муку.

— Я знаю, что ты не хочешь бросать брата. Его никто не собирается оставлять. Первые дни лекарь будет приходить к вам, потом я найду способ…

— Я завтра не уйду.

Он остановился, не сразу поняв, что она имеет в виду.

— Если хозяин сказал, что ты должна ему серебро, об этом позаботится Гу Хань. Сама ты ему ничего не объясняй.

— Я не про серебро. Мне нельзя завтра уходить.

Ци-эр всё ещё смотрела на рукав. У неё дрожали пальцы, и Ань понизил голос, решив, что напугал её слишком внезапным решением.

— За тобой могут прийти люди Хоу. Или те, кто следил за Цаплей. Они уже знают, что ты слышала разговоры в чайной, а после вчерашнего им понадобится выяснить, кому ты успела рассказать. Здесь оставаться нельзя.

Девочка наконец подняла голову.

— Я поняла. Только я всё равно не могу.

В зале опять закричал хозяин. Ци-эр дёрнулась на голос, хотя звали не её, и Ань невольно шагнул ближе, заслоняя щель в заборе. Мысль о том, что он уйдёт, а она вернётся туда и будет до ночи носить этому человеку вино, вдруг стала невыносимой.

— Ци-эр, я не предлагаю тебе выбирать между чайной и красильней. В чайную могут прийти уже сегодня. Ты просто не успеешь…

Он осёкся, заметив, как изменилось её лицо. Она перестала теребить рукав и прижалась спиной к доскам. Гу Хань у выхода не шевельнулся, но Ань почувствовал на себе его взгляд.

— А если я всё-таки не пойду? — спросила девочка. — Вы меня унесёте?

Он резко выдохнул.

— Я пытаюсь тебе объяснить, что там опасно.

— Мне вчера уже объяснили.

На этот раз он промолчал. Ци-эр немного подождала, словно убеждаясь, что ей дадут договорить, потом посмотрела в сторону кухонной двери.

— Приходили двое. Сказали, что возьмут работников в обоз. Хозяин сначала позвал мальчика с кухни, а они спросили про меня. Только мне он ничего не сказал. Велел завтра подняться раньше и вымыть кувшины, которые стоят в задней комнате.

Гу Хань отодвинулся от столба. Ань снова посмотрел на её руки, теперь уже понимая, почему дрожат пальцы.

— Когда они придут?

— До рассвета. Хозяин велел расчистить двор для телеги, чтобы не грохотать на улице. — Она помолчала и добавила: — Если я убегу, он отдаст им тётушку Мо. Или заставит сказать, где меня искать. Она ведь знает про Сяо Шэня. Она ему иногда хлеб приносит, когда я не могу.

— Мо — повариха?

Ци-эр кивнула. С той стороны забора загремела крышка котла; девочка прислушалась, не зовут ли её, и продолжила ещё тише:

— Он уже взял деньги. Пять лян. Остальное ему отдадут, когда заберут нас обеих. Только я не всё слышала: он выгнал меня на кухню, а тётушка Мо ещё оставалась у них.

Ань медленно отступил от забора, чтобы не нависать над ней.

— Почему ты не передала знак?

Она посмотрела на него с таким недоумением, что он услышал собственный вопрос заново. Три дня ничего не оставлять. Если правило изменится, сообщение придёт от него. Вчера у тайника могли ждать чужие люди, и он запретил ей приближаться — правильно запретил, однако другого места не назвал.

— Я сегодня ещё до рассвета ходила посмотреть, — сказала Ци-эр. — Думала, вдруг там уже есть что-нибудь. Потом вернулась с вёдрами. А ночью не знала, куда идти. Вы же не сказали, где вас искать.

Гу Хань опустился на лежавший у стены обрубок бревна. Сумка негромко звякнула у него под рукой.

— Хорошо, что дождалась, — сказал он. — Если бы пошла в лес одна, мы ещё долго искали бы друг друга. Теперь нужно поговорить с Мо. Она знает, что ты слышала?

— Я ей сказала утром. Мы думали сбежать по дороге.

Ань посмотрел на девочку. Она говорила это уже без прежней уверенности, но подбородок держала упрямо, готовясь защищать единственный придуманный за ночь выход.

— Вместе с обозом ехать не придётся, — произнёс он. — Кому из прачек ты хотела оставить Сяо Шэня?

— Тем, что стирают возле старого моста. Они его знают. Я думала, на два дня… Если дальше уедем, то на три.

Она запнулась. Ань почти видел, что следовало за этими словами: чужая дорога, ни еды, ни денег, Мо не может быстро бежать, ребёнок остаётся один и каждый вечер ждёт у поленницы. Он сжал пальцы на краю накидки, удерживая при себе всё, что мог бы сказать об этом плане.

— Когда Мо сможет выйти?

Ци-эр ответила не сразу. Посмотрела сперва на него, потом на Гу Ханя, и лишь после этого немного отстранилась от забора.

— За сушёной рыбой после утренних посетителей. Она ходит через переулок у старого храма, там короче. Только сначала я сама с ней поговорю. Если вы появитесь и начнёте всё это объяснять, она решит, что у неё новые хозяева.

Сказано было без желания задеть, и от этого Аню стало особенно неловко.

— Скажи, что её ждёт лекарь. Я буду рядом, но подойду, когда она разрешит.

Девочка всмотрелась в его лицо, проверяя, правильно ли поняла, затем кивнула. В проходе она задержалась и ещё раз оглянулась на Гу Ханя.

— А за Сяо Шэнем я успею сходить?

— Успеешь. Мы не уедем без него, — ответил тот. — Пока корми его как обычно и не говори про дорогу при чужих. Когда понадобится, сама всё объяснишь.

Она выскользнула во двор, подняла оставленный кувшин и понесла его к кухне. Ань слышал, как оттуда спросили, где её носило; Ци-эр пожаловалась на кота, залезшего в золу. Через минуту её шаги уже различались среди стука посуды в зале.

Гу Хань некоторое время смотрел ей вслед, потом повернулся к юноше.

— До храма дойдёшь?

Ань ожидал другого вопроса и потому ответил не сразу.

— Дойду.

— Тогда пойдём. Там есть скамья.

Он не стал напоминать ни о словах в хижине, ни о том, как Ци-эр прижалась к забору. Ань был рад молчанию, хотя от него ничуть не легче становилось вспоминать собственное «я не предлагаю тебе выбирать». На улице пришлось отступить, пропуская женщину с коромыслом. Она прошла так близко, что мокрое полотнище коснулось его рукава; Ань машинально придержал край, чтобы не потянуло плечо, и только у поворота заметил, что всё ещё держит пальцы сжатыми.

Старый храм стоял за лавками сушёной рыбы, в стороне от торгового шума. Под навесом перед входом сложили сломанные корзины, а у каменной стены вырос кипарис, корни которого давно подняли край дорожки. Гу Хань выбрал место в тени и уселся на низкий бортик. Ань остался у дерева. Отсюда было видно оба входа в переулок, но теперь он старался не смотреть на прохожих слишком пристально.

Мо пришла с корзиной на локте. За ней, отставая на несколько шагов, шла Ци-эр с пустым мешочком для соли. Увидев лекаря, женщина замедлилась. Синяк у скулы она припудрила, однако на солнце он проступал тёмной полосой; ткань на запястье была завязана небрежно и уже намокла.

— Девочка сказала, вы можете помочь, — начала она, останавливаясь перед Гу Ханем. — Только я не знаю, что она вам успела наговорить. Заплатить столько, сколько хочет хозяин, мне нечем.

— Для начала покажите руку.

— Рука подождёт.

— Пока говорим, я её перевяжу. Лекарство всё равно уже достал.

Он откинул клапан сумки и поставил на камень баночку. Мо посмотрела на неё, затем на него и нехотя вытянула руку. Ци-эр тут же забрала корзину и прижала к животу, чтобы не мешала. Ань ещё несколько секунд оставался под кипарисом, пока женщина сама не повернулась в его сторону.

— А это и есть ваш Тень?

Лекарь кивнул, не отрываясь от мокрой повязки. Мо оглядела юношу внимательнее; он видел, как её взгляд задержался на перевязи под накидкой.

— Подойдите. Я не стану кричать.

Ци-эр покраснела, и Ань понял, что она всё-таки предупредила повариху о нём слишком усердно. Он подошёл, оставив между ними достаточно места. Мо подняла глаза к его лицу.

— Я думала, вы старше.

— Это не помешает мне выслушать вас.

— Надеюсь. — Женщина поморщилась, когда Гу Хань размотал ткань. — Только быстро. Хозяин не любит, когда я долго выбираю рыбу, которой у нас всё равно кормят через день.

Ожог оказался свежим. По краю покрасневшей кожи вздулся пузырь, к середине прилипла дешёвая мазь, смешанная с золой. Гу Хань спросил, когда это случилось, и Мо отмахнулась: вчера, котёл опрокинули. Ань не стал уточнять, кто именно. От неё пахло дымом, луком и прогорклым маслом; возле обожжённой руки этот запах перебивал слабый, неприятно сладкий оттенок воспалённой кожи.

— Мужчины, которые приходили вчера, назвали себя? — спросил он.

— Нет. Хозяин имён не спрашивал. Высокий говорил за обоих. Худой, в сером одеянии, левый мизинец кривой. Когда серебро пересчитывал, он его не разгибал. У второго лицо широкое, правая бровь как будто рассечена, но я видела плохо: он у двери стоял спиной к свету.

— Оружие заметили?

— Под одеждой что-то было. Когда высокий сел, у второго под полой стукнуло о косяк. Он сразу отступил. — Мо прикрыла глаза, пока лекарь смывал мазь. — Не купцы. Я купцов каждый день кормлю, они сперва усаживаются, потом спрашивают цену. Эти даже вино не тронули.

Ань присел на корточки, чтобы не заставлять её поднимать голову.

— Они сразу потребовали Ци-эр?

— Сначала попросили двоих работников. Будто бы готовить в дороге, разбирать груз, воду носить. Хозяин позвал меня и мальчика, который у печи. Высокий даже смотреть на него не стал. Спросил, где маленькая подавальщица, которую на днях ударил северянин со шрамом.

Ци-эр отвернулась. Ань видел, как она прижала корзину сильнее.

— Значит, про Хоу они знают, — негромко сказал Гу Хань.

— Они так его не называли, — возразила Мо. — И имени девочки тоже не знали. Хозяин сам сказал, кого они ищут. Она как раз вошла за кувшином, он велел ей подождать, а потом выгнал на кухню.

— После этого заговорили о цене?

Женщина кивнула и вдруг резко втянула воздух. Гу Хань остановил руку. Ань подождал, пока она снова сможет говорить.

— Двадцать лян за обеих. Пять оставили сразу. Я ещё подумала, что он сейчас начнёт торговаться, но он только спросил, зачем им такая маленькая. Высокий сказал, что маленькие руки иной раз полезнее взрослого языка. Хозяину понравилось, он смеялся.

Пальцы Ци-эр побелели на корзине. Ань протянул руку, намереваясь забрать её, но девочка покачала головой.

— Потом он всё-таки спросил ещё раз, — продолжила Мо. — Сказал, что она слабая и от неё мало толку. Видно, хотел набить цену. Тогда этот, с кривым пальцем, велел ему не беспокоиться: сила им не нужна, хватит того, что девочка успела услышать.

Гу Хань поднял глаза. Ань встретился с ним взглядом и сразу снова посмотрел на Мо.

— Она в это время уже была на кухне?

— Да. Я ей до утра не сказала. Хозяин потом напился, я думала, вдруг откажется, если протрезвеет… — Женщина запнулась и с досадой поджала губы. — Глупость, знаю. Просто хотелось хоть до утра не думать.

— Они говорили, куда пойдёт обоз?

— На южные склады. Потом в столицу, вдоль реки. Какие склады — не объясняли. Высокий всё время повторял, что нам повезло: кормить будут, над головой крыша, тяжёлого поднимать не заставят. Когда я спросила, можно ли отказаться, он на меня даже не посмотрел. Хозяину велел расчистить двор.

Гу Хань начал накладывать новую повязку. Мо следила за его руками, и Ань тоже смотрел на чистую ткань, постепенно закрывавшую ожог. За стеной храма звякнул колокольчик; в переулок забрела собака, понюхала корзину и отошла, не найдя ничего съедобного.

— Теперь расскажите про свою вдову, — произнесла Мо. — Девочка говорит, вы за неё ручаетесь.

— Я лечу её много лет, — ответил Гу Хань. — Красильня небольшая, но работа есть круглый год. Живут она и две внучки. Места хватит, если потеснятся. Обещать за неё жалованье я не стану; сначала поговорим.

— Детей возьмёт?

— Возьмёт. О помощнице мы уже говорили. Мальчик будет жить с сестрой, а у гончара сможет учиться, когда освоится.

Мо взглянула на Ци-эр. Та впервые за весь разговор немного распрямилась.

— Тогда увозите их сегодня. До утра нельзя ждать.

— Вас тоже, — сказал Ань.

Женщина медленно повернулась к нему.

— У меня сестра здесь. Она после зимней горячки до двери с трудом доходит. Я ей раз в три дня приношу еду. Вывезете меня — кто к ней пойдёт?

Он уже представлял, как взять повозку у западной дороги и забрать больную, минуя рынок. Слова почти сорвались с языка, но Ци-эр смотрела на него поверх края корзины, и Ань заставил себя помедлить.

— Она может ехать?

— Не знаю. Если бы знала, давно бы попробовала. Зимой ей говорили, отлежится — встанет. Весной сказали, нужно ждать тепла. Лето прошло, а она всё ждёт.

Гу Хань затянул узел так, чтобы он не давил на ожог.

— Я посмотрю её. Где живёт?

Мо назвала улицу у восточной стены. Лекарь кивнул: дом он знал.

— Дайте мне время купить рыбу и отнести хозяину. Скажу, что иду к сестре. Сегодня как раз должна. — Она забрала у Ци-эр корзину. — Только не обещайте за меня, что я поселюсь у вдовы. Сперва поговорю с Лань.

— Если она откажется, дом будут обыскивать первым, — сказал Ань.

— Тогда подумаем, куда ещё идти. Но я её одну не оставлю.

В её голосе было знакомое упрямство, от которого он совсем недавно рассердился на Ци-эр. Теперь Ань лишь кивнул.

— Мы будем ждать возле восточной стены. Из чайной выйдете сразу, как отнесёте покупки. Если те двое вернутся раньше, уходите через кухню и не берите вещи.

Мо подняла обожжённую руку, разглядывая аккуратную повязку.

— Вещи у меня такие, что за ними никто и не погонится. — Она посмотрела на лекаря. — За мазь потом сочтёмся.

— Когда заживёт, покажете руку. Пока этого достаточно.

Женщина поправила платок и пошла к рыбной лавке. Ци-эр ещё немного постояла рядом с ними, затем спрятала мешочек для соли за пояс.

— Она не будет возвращаться за сведениями, — сказала девочка. — Она просто боится, что, если уйдём все сразу, он начнёт искать брата.

Ань посмотрел ей вслед. Мо уже разговаривала с торговцем, перебирая сухую рыбу пальцами здоровой руки; со стороны невозможно было понять, о чём она думала несколько минут назад.

— Я понял. Когда вернётесь, отведи Сяо Шэня к прачкам. Скажи, что лекарь найдёт, кому его забрать, а сама придёшь позже. Он тебя послушает?

— Если пообещаю, что приду, послушает.

— Тогда обещай только, что увидишь его сегодня. Время пока не называй.

Ци-эр кивнула, но уходить не спешила. Он догадался, что осталось ещё что-то, и на этот раз дождался молча.

— Вы ведь не станете сердиться на тётушку Мо, если она попросит и для сестры место?

Ань почувствовал, как неприятно потянуло под рёбрами.

— Не стану.

— Я ей так и сказала. — Девочка поправила мешочек, коротко взглянула на его перевязь и добавила: — Только вы не лезьте пока на крышу. У вас сапог и отсюда видно.

Она выскользнула на улицу прежде, чем он успел ответить. Гу Хань взял сумку и поднялся со скамьи. На лице у него появилась едва заметная улыбка, однако, встретив взгляд ученика, он благоразумно заговорил о дороге к восточной стене.

У восточной стены пахло нагретой глиной и огородной землёй. Здесь дома стояли реже, за заборами сушились стебли бобов, а вдоль канавы тянулись маленькие грядки с луком. Гу Хань остановился у низкой калитки, за которой на верёвке висела единственная выстиранная рубаха, и постучал костяшками пальцев по столбу. Из дома ответили не сразу. Потом послышался тихий скрежет, словно по полу волокли скамью.

— Не вставайте, — сказал лекарь достаточно громко, чтобы его услышали. — Я от вашей сестры. Она скоро подойдёт.

За дверью опять что-то стукнуло. Женщина всё-таки попыталась подняться, и, когда Гу Хань вошёл, стояла у лежанки, обеими руками держась за высокий край. Ли Ань задержался на пороге. В комнате было душно; закрытое окно пропускало мало света, на столе стояла чашка с высохшим тёмным ободком. Вторая, полная водой, была придвинута к самой лежанке.

Лань оказалась моложе, чем он ожидал. В лице ещё угадывалось сходство с Мо, особенно в прямой линии бровей, однако щёки запали, а под глазами лежали тени. Она смотрела на лекарскую сумку с недоверием человека, который уже потратил на такие визиты больше, чем мог себе позволить.

— Сестра не говорила, что приведёт лекаря.

— Она ещё не успела. Сядьте, я не стану осматривать вас стоя.

Гу Хань подставил ей локоть. Лань опустилась на край лежанки медленно, стараясь не наваливаться на него всем весом. Ань поставил у порога свою накидку, приоткрыл ставню и отошёл к стене, чтобы не мешать. Через двор было видно узкую дорогу; никто на ней не задерживался, только соседка несла к канаве ведро.

Лекарь задавал вопросы о зиме, о жаре, о том, когда впервые отказали ноги. Лань отвечала коротко, но постепенно перестала так крепко держаться за край лежанки. Гу Хань проверил пульс, попросил сделать глубокий вдох, несколько раз согнул ей ногу и дождался, пока она сама попробует распрямить колено. Ань смотрел в окно, слушая ответы. Дорогу к нижней деревне он знал: на выезде две глубокие колеи, затем спуск к мосту и если взять повозку с жёстким ходом, женщине придётся терпеть каждый камень.

Когда пришла Мо, он уже собирался спросить, нельзя ли уложить Лань поперёк, но сестра поставила у дверей небольшую корзинку с хлебом и сразу присела перед больной.

— Я поздно. Пришлось занести покупки и дождаться, пока он пересчитает рыбу, будто я по дороге половину съела.

— Что случилось?

Мо сняла платок, провела ладонью по волосам и посмотрела на Гу Ханя. Он ещё слушал дыхание Лань и ответил не сразу.

— Несколько километров она выдержит, если ехать медленно. Положим одеяла под спину и под колени. На мосту лучше остановиться, дать ей передохнуть. После дороги не вставать до завтра, а там посмотрю ещё раз.

Лань перестала следить за его руками.

— Куда несколько километров?

Мо взяла её пальцы в свои. Несколько секунд она молчала, поглаживая костяшки большим пальцем, и Ань вдруг заметил, насколько спокойнее стало в комнате от этого простого движения.

— Хозяин договорился отдать меня и Ци-эр чужим людям, — сказала она. — До утра надо уйти. Лекарь знает женщину в нижней деревне, у неё можно пока пожить. Если примет нас обеих, я найду там работу.

Лань сразу посмотрела на корзину у двери, потом на сундук возле стены.

— У тебя вещей даже нет.

— Там забирать нечего. Рубаха на мне, вторая на кухне сохнет. Её возьму, если успею.

— А долг?

— С долгом потом. Я семь лет на него работала. До конца жизни он всё равно не кончится.

Это было сказано устало, без злости. Лань отвела глаза. В тесной комнате было слышно, как за окном соседка выливает воду; в канаве зажурчало, потом скрипнула чужая калитка.

— Ты сама хочешь туда? — спросила она наконец.

Мо кивнула, не отпуская её руки.

— Хочу уйти. Дальше разберёмся.

Лань провела ладонью по одеялу и посмотрела на лекаря.

— Тогда поеду. Только у меня одеяло одно. Второе соседке отдала, когда у неё дети болели.

Ань невольно перевёл взгляд на Гу Ханя. Тот уже поднялся и раскрывал сумку.

— Найдём второе. Сейчас напьётесь воды, потом сестра соберёт нужное. Тяжёлого не берите: в телеге должно остаться место, чтобы лечь.

— Вы уже нашли повозку? — спросил Ань.

— Найду. Вдова У сегодня приезжает за золой и тканью, по этой дороге должна вернуться после полудня. Если выедет раньше, её остановят у красильни. Я схожу к хозяину, он меня знает.

Мо оглянулась на дверь. Ей нужно было возвращаться, и она пока не сказала об этом вслух, но Гу Хань заметил.

— Соберите сестру. Я зайду в чайную и скажу, что задержал вас у больной. Лишнего говорить не буду.

Ли Ань поднял голову.

— Если вы начнёте торговаться за девочку, он предупредит тех людей.

— Торговаться я уже не собираюсь. Отдам ему лекарство для коленей и скажу, почему повариха не вернулась. Пусть ругается на меня, ему не впервой.

Лекарь ушёл, а Ань остался у окна. Мо вынула из сундука одежду, перебрала несколько свёртков и всё-таки отложила большую часть обратно. Лань попросила взять игольницу, потом старую чашку. Сестра сперва возразила, что чашка тяжёлая и щербатая, но, увидев её лицо, завернула в рубаху и положила на дно узла.

Собирать почти нечего было, однако прошло немало времени, прежде чем вещи перестали возвращаться на прежние места. Мо дважды развязала узел, проверяя, не забыта ли тёплая одежда. Лань попросила оставить на столе миску для соседской кошки. Ань взял её сам и вынес под навес, где было сухо. Вернувшись, застал сестёр над маленькой коробочкой, полной спутанных ниток.

— Это тоже берите, — сказал он, прежде чем Мо успела убрать коробочку. — Она почти ничего не весит.

Женщина посмотрела на него, затем молча сунула её в боковой карман узла.

Повозка появилась вскоре после полудня. По дороге сперва разнёсся скрип плохо смазанной оси, потом из-за угла показалась старая лошадь с белым пятном на лбу. На козлах сидела сухонькая женщина с прямой спиной; рядом, упираясь ногой в передок, пристроилась её старшая внучка. Тёмно-зелёная краска на бортах давно облупилась, под пологом лежали свёрнутые полотна, а в углу стояла корзина с пустыми мешками. Гу Хань шёл рядом, придерживая на плече сумку.

Вдова У спустилась с козел без посторонней помощи и сразу заглянула в дом. Мо, вышедшая ей навстречу, начала объяснять про сестру, но та остановила её, подняв испачканную краской ладонь.

— Лекарь сказал. Дайте сначала посмотреть, как устроить её в повозке, потом будем знакомиться. Ткани подвинем вперёд. Вы, молодой человек, эту корзину возьмите… нет, вижу, рука у вас тоже привязана. Тогда хотя бы дверь придержите.

Ань отступил, пропуская её. Из повозки пахло влажной шерстью, уксусом и настоявшейся краской; запах оказался таким густым, что остальные почти исчезли. Гу Хань встретился с ним взглядом, словно знал, что тот сейчас чувствует.

— Непривычным здесь тяжело, — заметила вдова. — У ворот постоишь, потом перестанешь замечать.

Ли Ань не стал объяснять, что не перестанет.

Лань перенесли вдвоём, лекарь и внучка. Мо шла рядом, придерживая сестре ноги, и всё повторяла, чтобы не торопились. Когда больную уложили на свёрнутые одеяла, она долго не могла найти удобного положения; вдова У сама забралась внутрь, подоткнула ещё одну ткань под поясницу и велела внучке не гнать лошадь на спуске.

Ли Ань стоял у заднего борта и следил за дорогой. От соседних домов на них смотрели, но без особенного интереса. Лекарь увозит больную — ничего такого, ради чего стоило бросать работу. Мо накрыла сестру, убрала у неё со лба прядь волос и спустилась на землю.

— Я приеду вечером, — сказала она. — Не пытайся сама встать, пока меня нет.

Лань протянула к ней руку. Мо сжала её через борт и подержала чуть дольше, чем требовалось для прощания.

Вдова У повернулась к Аню.

— Детей где забирать?

— Мальчик сейчас у прачек. Его может вывести кто-нибудь от гончара, если они сегодня здесь.

— Ученик на рынке, за песком пришёл. Я его найду. — Она посмотрела на Мо. — Девочка знает его в лицо?

— Скажу Ци-эр, — ответила та. — Она сама подведёт брата. Только не пугайте его, он с чужими не пойдёт.

— У нашего гончара чужие долго не остаются, — сказала вдова. — Он их сразу заставляет мять глину. Но мальчика сегодня трогать не дадим.

Её внучка уже взяла поводья. Гу Хань в последний раз проверил, как лежит Лань, и спустился с подножки.

— Я пройду до моста. Если всё будет спокойно, вернусь. Ты отвезёшь её домой и потом снова сюда, к красильщику. До темноты успеешь?

Девушка кивнула. Вдова У осталась в посёлке: ей нужно было рассчитаться за золу, найти гончарного ученика и подготовить место для вечерней остановки. Разговаривала она так, будто всё это было обычной хлопотной работой, из-за которой придётся позже поужинать.

Ань дождался, пока Мо отойдёт поправить узел у сестры, и спросил негромко:

— Вы понимаете, что их могут искать?

Женщина перестала перекладывать пустые мешки.

— Понимаю. Лекарь предупредил.

— Не только хозяин чайной. Люди, которые заплатили, тоже. Если выйдут на вашу красильню…

— Тогда мне понадобится знать, как их заметить. Вот это можете рассказать. А пугать меня после того, как я уже приехала, поздно.

Он замолчал, затем описал высокого мужчину с кривым пальцем и его спутника. Вдова выслушала внимательно, уточнила, на какой руке палец, и позвала внучку, чтобы та тоже запомнила.

— Никому про них не расспрашивать, — добавил Ань. — Если увидите, пусть кто-нибудь придёт к лекарю. Сами не подходите.

— Это я ещё могу выполнить. — Вдова затянула мешки верёвкой. — А вы сегодня ели? Лицо у вас хуже, чем у женщины, которую мы везём.

— Ел, — ответил Ань, надеясь на этом закончить разговор.

К счастью, Мо позвала её к повозке. Лошадь тронулась медленно; Гу Хань пошёл рядом, придерживая край полога. Ань проводил их до поворота и остался у опустевшей калитки вместе с поварихой. Из дома ещё тянуло душным теплом, на столе лежал ключ, который Лань попросила отдать соседке.

— Я вернусь в чайную, — сказала Мо. — Там скоро вечерняя готовка. Если меня не будет, он сразу начнёт орать и пошлёт кого-нибудь сюда.

— Можно закрыть дом и уйти вместе с сестрой. Когда он придёт, вас уже не найдёт.

— А Ци-эр ещё найдёт. Она не может исчезнуть посреди дня: в зале одни и те же люди сидят, заметят. И мальчик ещё не вышел.

Ань посмотрел на дверь. Он знал, что мог бы увести девочку через задний двор, пока хозяин пьян или занят; знал также, сколько лишних глаз окажется на улице, если тот начнёт искать её до ухода прачек. Мо ждала, не повторяя сказанного. Ей, в отличие от него, было хорошо известно, сколько времени проходит между хозяйским окриком и первым ударом.

— Когда вы обычно уходите после работы?

— Я там сплю.

— Но выходите вечером во двор?

— Выливать воду. Посуду мыть. Отходы относить в яму за кухней.

Он кивнул, разглядывая её корзину.

— Тогда вечером возьмёте пустое ведро. Как только Ци-эр уйдёт, закончите то, что обычно делаете перед выносом воды, и выходите. Не ждите, пока он её хватится.

Мо приподняла бровь.

— Если б всё зависело от того, когда он хватится, я бы давно была у сестры. Но попробую. Только сначала нужно накормить тех, кто сидит у заднего окна. Иначе они увидят, что я куда-то собралась.

Ань выслушал её и изменил в уме время. Пришлось отказаться от удобного получасового промежутка; вместо него оставалась неопределённость, которую он не любил. Во дворе чайной всё будет зависеть от того, кому понадобится ещё вина и кто загородит кухонную дверь.

— Если приедут раньше, — сказал он, — уходите сразу. Ведро можно оставить. Даже если Ци-эр ещё там.

Женщина отвернулась к дому.

— Она мне вчера то же самое сказала. Чтобы я её не ждала.

Ань не ответил. Мо провела пальцем по краю калитки, снимая прилипшую щепку, и наконец посмотрела на него.

— Вы будете рядом?

— Буду.

— Тогда постарайтесь, чтобы ей не пришлось ждать долго.

Она отдала ключ соседке и пошла к чайной. Ань остался на углу, пока её платок не исчез за домами, затем вернулся к красильщику. Вдова У уже успела договориться о стоянке повозки у северных сараев. Оттуда можно было выехать на деревенскую дорогу, не пересекая рынок; в вечерней темноте полотна под пологом скроют детей от случайного взгляда.

До заката оставалось несколько часов. Ань потратил часть этого времени на дорогу: прошёл от чайной к красильне, осмотрел проход за прачечной, задержался возле северной стены. Там пришлось передвинуть пустую бочку, загораживавшую узкую калитку. Он попробовал сделать это одной рукой, понял, что сейчас окончательно разозлится, и позвал красильщика. Тот просто упёрся плечом, откатил бочку и вернулся к работе, не спросив ничего.

Когда Гу Хань вернулся от моста, Ань ждал его у лавки. Плечо разболелось от ходьбы, и он сидел на перевёрнутом ящике, держа левую руку на коленях. Лекарь заметил это, но при людях осматривать повязку не стал. Купил у соседнего торговца воду, дал ему напиться и сел рядом.

— Лань доехала бы и дальше. На спуске потерпела, потом устроилась удобнее. Моя помощь уже не понадобилась.

— Мо вернулась в чайную.

Гу Хань нахмурился.

— Надеюсь, ты не предложил ей задержаться там, чтобы выведать ещё что-нибудь.

— Она сама решила вернуться. Пока девочка и мальчик не уйдут, исчезать всем сразу нельзя.

Лекарь некоторое время разглядывал водяные разводы на пыльной дороге.

— Решение плохое, но теперь спорить поздно. С какой стороны ты будешь смотреть?

Ань указал на сарай напротив чайной. Гу Хань сразу покачал головой, однако юноша успел продолжить:

— Там лестница, не придётся лезть по стене. С земли я не вижу кухню. Если хозяин закроет дверь, Мо останется внутри, и я узнаю об этом только тогда, когда она не придёт.

— Лестницу я посмотрю сам. Сейчас схожу к дому, проверю раненого и сменю людей у пленников. До сумерек вернусь. Пока никуда не забирайся.

Ань хотел возразить, что ждать ему незачем, но Гу Хань уже поднялся.

— Я не стану тащить тебя вниз за ногу, — добавил он. — Только посмотрю, выдержит ли она человека. Было бы обидно потерять тебя из-за гнилой перекладины.

Спорить об этом было глупо. Ли Ань допил воду и остался ждать, наблюдая, как тень от навеса медленно подбирается к середине улицы.

Ближе к вечеру из переулка возле прачечной вышел долговязый юноша с мешком через плечо. Рядом с ним шагал Сяо Шэнь, обеими руками держа деревянную свистульку. Мальчик то и дело оглядывался; за поленницей ещё стояла Ци-эр. Она не махала, только смотрела на него, пока юноша не наклонился и не показал что-то на свистульке. Сяо Шэнь попробовал подуть, услышал тонкий писк и на несколько шагов забыл оглянуться.

Ци-эр вернулась в чайную. Ань прошёл вдоль стены и дождался, когда она выйдет за дровами.

— Он пошёл, — сказала она, прижимая к груди охапку. — Но я ему обещала, что сегодня увижу. Вы помните?

— Помню. Повозка будет у северных сараев. Пойдёшь с прачками, как всегда, а у красильни свернёшь во двор. Вдова У встретит тебя у калитки.

— А если кто-нибудь пойдёт следом?

Он хотел велеть ей возвращаться, но вспомнил пустой тайник у колодца.

— Тогда оставайся с женщинами и скажи, что боишься возвращаться одна. Пусть кто-нибудь проводит тебя в чайную. К повозке не сворачивай. Я буду смотреть и подойду позже с лекарем. Если станет опасно, зови его прямо, не жди знака.

Ци-эр чуть нахмурилась.

— При всех?

— При всех. Можно сказать, что тебе плохо. Но если не успеешь придумать, просто кричи. Мы услышим.

Она медленно кивнула. Дрова соскальзывали, и Ань придержал верхнее полено, пока девочка не перехватила охапку.

— А тётушка Мо?

— Пойдёт следом. Повозка не уедет без неё, пока лекарь не скажет. Ей я объясню дорогу отдельно.

— Вы опять будете наверху?

Ань посмотрел на неё. Она чуть улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

— Не ищи меня глазами, когда выйдешь. Просто иди с прачками. И ничего больше сегодня не слушай.

— Я всё равно услышу, если они будут громко говорить.

— Тогда не старайся запомнить.

Ци-эр покачала головой, как человек, от которого потребовали невозможного, и понесла дрова в кухню. Ань подождал, пока её шаги стихнут, затем ушёл к сараю. Гу Хань уже возвращался от лесной дороги; на сумке у него темнело свежее пятно воды, а лицо выглядело усталым.

Пленники были на месте. Раненый незнакомец пришёл в себя, пить смог, разговаривать пока отказывался; лекарь оставил его под присмотром углежога. Об этом Гу Хань рассказал коротко, пока они обходили сарай и проверяли дверь. Потом полез первым по лестнице, испытал весом каждую перекладину и вернулся вниз.

— Наверху справа балка. Ляжешь вдоль неё, под плечо подложишь накидку. Слева доски прогнили, туда не наступай. Когда всё закончится, я подойду за тобой.

Ань кивнул. Ему хотелось сказать, что он и сам разобрался бы с балкой, но наставник уже держал нижний край лестницы. Пришлось подниматься медленно, на виду, перенося вес с одной ноги на другую и стараясь не задевать левым боком стену.

На чердаке пахло сухой соломой, мышами и пылью. Ли Ань устроился в глубине, куда не попадал свет из щелей, и только потом осторожно выглянул во двор чайной. Отсюда были видны кухонное окно, задняя дверь и часть улицы. Удобное место у самого проёма он оставил пустым. После встречи с Цаплей ему уже не хотелось полагаться на укрытие, которое первым бросается в глаза человеку с другой стороны.

Гу Хань внизу прикрыл дверь. Его шаги удалились к красильне, а Ань остался слушать, как в чайной начинают готовиться к вечеру.

Сумерки подступали медленно. Сначала погасли солнечные пятна на стене чайной, потом окно кухни стало светлее двора, и лица проходивших мимо него людей начали появляться из темноты на несколько шагов, чтобы сразу исчезнуть снова. В зале зажгли ещё один светильник. Посетителей прибавлялось; Ань слышал, как хозяин передвигает скамьи, освобождая место у длинного стола, как сердится на мальчишку, не успевшего принести чистые пиалы.

Мо работала у окна. Иногда она наклонялась над доской, и лицо пропадало за рамой; иногда поворачивалась к печи, вытягивая обожжённую руку осторожнее другой. Ци-эр мелькала в дверях с подносом. Она ни разу не посмотрела на сарай.

Ли Ань подложил накидку повыше, чтобы плечо не тянуло вниз. В таком положении можно было лежать долго, если не двигаться. Под правым локтем шуршала солома; он убрал мешавшую соломинку, потом ещё одну и заставил себя оставить остальные. Через щель виднелась задняя калитка. От неё до кухонной двери было восемь шагов взрослого человека, чуть больше, если нести воду. Мо проходила это расстояние так часто, что сама, наверное, давно перестала замечать.

У лавки старьёвщика задержался мужчина с корзиной. Ань следил за ним, пока тот не вынул из-под тряпки сломанный медный таз и не начал торговаться. На другой стороне улицы двое возчиков спорили из-за места для телеги; один ушёл, второй остался у лошади, расстегнув ворот. Опаснее всего были люди, которых трудно отличить от этих. Ли Ань прислушивался к шагам, возвращавшимся с одинаковыми промежутками, запоминал лица у входа, сравнивал движения тех, кто выходил со двора и оглядывался на крышу. Большинство смотрело на неё только потому, что сверху капала вода.

Примерно через час после заката во дворе появились прачки. Они принесли чистые полотенца, получили грязные и немного постояли у кухни, обсуждая, у кого снова забилась канава. Ци-эр вышла с двумя пустыми вёдрами. Одна из женщин оглядела её, что-то сказала о худых руках и забрала коромысло себе. Девочка пошла рядом, придерживая одно ведро, чтобы не било по ноге.

Ань приподнялся на локте. Слева у ворот стоял возчик, но на женщин он даже не посмотрел: пытался развязать ремень на оглобле. Мужчина с корзиной уже ушёл от старьёвщика и теперь жевал что-то на углу. Следом за прачками никто не двинулся.

У красильни Ци-эр замедлилась, прижала руку к животу и обратилась к ближайшей женщине. Та рассмеялась, забрала у неё второе ведро и махнула в сторону прохода. Всё заняло несколько мгновений. Девочка свернула во двор, закрыв за собой калитку без стука. Ли Ань ещё видел полоску её светлого рукава между досками, потом исчезла и она.

В проходе за красильней едва слышно скрипнула ось. Повозка сдвинулась от сарая, подавая задний борт к калитке. Ань не мог видеть, как Ци-эр забирается внутрь, зато различил короткое женское «осторожно» и знакомый звук ткани, которой поправляли полог. Повозка осталась на месте. Вдова У ждала Мо.

Ли Ань снова лёг, позволяя затёкшей шее отдохнуть. Он успел представить пустое место за поленницей, где раньше скрывался мальчик, и только потом заметил, что сжимает край балки так сильно, что занозы вошли в ладонь. Пришлось поочерёдно разжать пальцы.

На кухне Мо поставила на огонь котёл, вытерла доску и подошла к ведру. Ань чуть подался вперёд. Ещё несколько обычных движений, несколько шагов к калитке — и можно будет спуститься, не дожидаясь, когда хозяин обнаружит пустой двор.

Но тот позвал её раньше.

Сначала Мо не отозвалась, занятая тяжёлой крышкой. Хозяин повторил громче, вышел из зала и остановился в кухонной двери. Он что-то спрашивал о вине, потом повернул голову ко двору и выкрикнул имя Ци-эр. Женщина ответила, не поднимая глаз от ведра. По голосу нельзя было понять, волнуется ли она.

Хозяин вышел наружу. Заглянул к поленнице, оттолкнул ногой корзину и послал кухонного мальчишку к колодцу. Тот исчез за воротами, а Мо продолжала полоскать тряпку, хотя вода в ведре была уже чистой. Ли Ань видел, как она слушает. Он знал, что ей нужно уходить сейчас, пока мальчик не вернулся, и бессмысленно напрягался всем телом, словно от этого она могла понять.

Мо подняла ведро. Хозяин обернулся на скрип ручки и велел поставить его. Она сказала, что вода прольётся у печи, но он уже шёл к ней. Зацепил пальцами её локоть, потянул наружу и спросил, где девчонка. Мо выдернула руку и отступила к стене.

Ань приподнялся так резко, что под повязкой вспыхнула боль. До края крыши чайной было около шести метров, но прыгать с этого чердака нельзя: путь перекрывала поперечная балка, а под окном стояло корыто. Значит, вниз по лестнице, через улицу, войти с заднего двора. До второго удара он мог не успеть.

Мо поставила ведро между собой и хозяином. Тот поднял руку, и Ань уже подтянул под себя ногу, когда с улицы донёсся стук колёс.

Небольшая крытая повозка свернула к задним воротам. Лошадью правил коренастый мужчина без головного убора. Он не окликнул хозяина, не спросил, где поставить; просто натянул поводья, остановив повозку так, чтобы она перекрыла часть прохода. Из-под полога вышел второй — высокий, сухой, в сером дорожном одеянии.

До рассвета оставалась почти вся ночь.

Хозяин опустил руку. Ли Ань замер, оставаясь в неудобном положении, и дождался, когда высокий подойдёт к кухонному свету. Тот поправил рукав левой рукой. Кривой мизинец не разгибался; у основания большого пальца темнело пятно туши.

Мо отступила ещё на шаг. Теперь она стояла близко к двери, и Ань видел только край её платка. Коренастый спрыгнул с козел, обошёл повозку и остановился у ворот. Повернувшись на голос хозяина, он сперва перевёл взгляд, затем плечи; правая рука оставалась свободной, возле пояса.

— Господин, вы рано, — заговорил хозяин. — Я ещё не приготовил… Мы ведь условились до рассвета.

— Условились, — согласился высокий. — Где девочка?

Голос был негромким. Он произнёс вопрос так, будто ожидал, что ребёнка сейчас выведут из комнаты и можно будет ехать дальше.

Хозяин облизнул губы.

— За водой пошла. С женщинами. Я уже послал за ней, сейчас вернётся. Вы проходите, я велю вина принести.

Высокий посмотрел на пустое коромысло у стены, затем перевёл взгляд на Мо. Та держала руку на дверном косяке и молчала.

— Мальчика тоже за водой отправили?

Хозяин растерялся.

— Какого мальчика?

— Того, которого она кормит за вашей поленницей.

Внизу стало тихо. Из зала донёсся смех, кто-то постучал пиалой по столу, требуя долить вина. Хозяин даже не обернулся.

— Он здесь не работает. Приблудный. Они все… Я за ними не слежу, господин, у меня и своих забот…

— Сегодня вам следовало проследить.

Высокий сказал это без нажима и повернулся к спутнику. Тот коротко кивнул, словно подтверждая что-то известное им обоим. Ли Ань смотрел на повозку, стараясь различить, нет ли под пологом ещё одного человека. Оттуда пахло старой кожей, маслом и мокрой соломой. Чужого дыхания он не услышал, но боковые складки были слишком плотными, чтобы полагаться только на это.

Ветер потянул от реки. На задней перекладине перевернулась узкая деревянная бирка, до этого лежавшая тёмной стороной наружу. Свет из кухни скользнул по её краю, и на мгновение Ань увидел тонкую ветвь с тремя листьями.

Он перестал чувствовать неудобно подогнутую ногу. Ждал следующего порыва, не отводя взгляда. Бирка качнулась снова; изображение появилось целиком, небольшое, но достаточно ясное, чтобы различить верхний лист, отогнутый в сторону. Птицы рядом не было.

Такая ветвь была на старой странице Гу Ханя.

Ли Ань медленно лёг ниже, оставив в щели только один глаз. Повозка стояла близко к свету. Можно было запомнить скол на заднем борту, кожаную заплату на пологе, ступицу правого колеса, обмотанную узкой полосой ткани. Он заставил себя рассмотреть всё по порядку. Знак мог оказаться чужим, снятым с другого груза; мог принадлежать людям, которые пользовались старой печатью, не имея отношения к книге. Но высокий мужчина приехал за Ци-эр, а его спутник уже знал об исчезнувшем мальчике.

Из переулка вернулся кухонный подросток. Увидев чужих, он сбавил шаг и остановился у ворот. Хозяин обернулся, не дожидаясь слов; мальчик покачал головой.

— У колодца её нет. Женщины говорят, ушла раньше. Живот у неё заболел.

Мо отвернулась к ведру. Ань видел, как её здоровая рука легла поверх обожжённой, закрывая повязку.

Хозяин шагнул к мальчишке, но высокий удержал его за рукав.

— Вы обещали, что она будет здесь.

— Да куда она денется! Я найду. У неё ничего нет, даже спать негде. Может, к прачкам ушла, они их постоянно подкармливают…

— Вы уже говорили, что у неё ничего нет. Это не помогло вам её удержать.

Ань провёл языком по пересохшим губам. Если они сейчас начнут обходить дворы, повозку у северных сараев могут найти раньше, чем Мо доберётся до него. Он перевёл взгляд на калитку, за которой исчезла Ци-эр. Там никто не двигался; от красильни не доносилось ни скрипа колёс, ни шагов. Гу Хань всё ещё ждал.

— Женщину забираем? — спросил коренастый, кивнув на Мо.

Высокий почти не посмотрел в её сторону.

— В ней нужды нет. Пусть вернётся к своей работе.

Мо медленно отняла ладонь от косяка.

— А в ребёнке какая нужда? — спросила она. — Котёл она не поднимет. На дороге устанет раньше первого привала.

Хозяин резко повернулся, собираясь её оборвать, но высокий остановил его движением руки. На лице у него появилась лёгкая улыбка, от которой Аню захотелось спуститься немедленно.

— Нам не придётся нагружать её котлами. Девочка у вас внимательная. Такие дети замечают всё, что происходит вокруг, и обычно хорошо помнят разговоры.

— Дети и выдумывают много.

— Мы сумеем отличить одно от другого. — Он смотрел на Мо чуть дольше, чем требовалось для ответа. — Особенно если рядом окажется кто-нибудь, кого ей не захочется огорчать.

Женщина побледнела. Ань увидел, как она сильнее сжала пальцы на ручке ведра, но ответить не успела: хозяин толкнул её к кухне и велел заняться ужином. Высокий не стал удерживать.

Мо исчезла в дверях.

Ли Ань медленно убрал правую руку с ножа. Он не заметил, когда успел взяться за рукоять. Охранник стоял к сараю вполоборота; если спуститься тихо и зайти со стороны поленницы, до него было бы не больше нескольких шагов. Писца можно было прижать к стене, прежде чем тот поймёт, что произошло. Но из зала в любую минуту выйдут люди, хозяин закричит, Мо окажется рядом, а Ци-эр всё ещё будет ждать в неподвижной повозке.

Ань остался у щели. Левая рука затекла настолько, что пальцы покалывало. Он осторожно сжал их и снова разжал, не позволяя себе смотреть на расстояние между сараем и кухонной дверью.

— Я верну задаток, — сказал внизу хозяин. — Все пять лян. Только дайте мне до утра, я её найду.

— Деньги не мои, чтобы я мог принять их и забыть о поручении. — Высокий отряхнул край рукава, коснувшийся мокрых ворот. — Если вернётся, ведите себя как всегда. Кормите, ругайте за работу. Пусть думает, что всё обошлось. Потом пошлёте человека к складу Старой Реки.

Ань задержал дыхание.

Хозяин закивал. Название ему было знакомо — слишком быстро он согласился, не спросив, где искать. Высокий тем временем протянул руку и взял его за запястье. Движение получилось почти дружеским, однако хозяин сразу перестал кивать.

— И больше никому её не обещайте. Второго задатка я не пойму.

— Я не… Господин, клянусь, я никому…

Высокий развернул его ладонь вверх. Большим пальцем провёл по первому суставу, потом по второму, словно выбирал, с какого начать.

— Пять лян — пять суставов. Когда будете пересчитывать чужое серебро, вспомните.

Он отпустил руку. Хозяин прижал её к животу и отступил, открывая проход. Коренастый уже забирался на козлы; высокий поднял полу одеяния, сел под полог и велел ехать. Колёса заскрипели, лошадь потянула повозку в сторону восточной улицы. Бирка с тремя листьями ещё раз качнулась на задней перекладине и пропала в темноте.

Ань не двинулся. Смотрел на окно кухни, где свет дрожал над оставленным котлом. Мо должна была появиться там, если вернулась к работе; но у доски теперь стоял мальчишка, неумело счищавший с ножа прилипший лук.

Хозяин продолжал стоять во дворе. Лишь когда стук колёс стал тише, он разразился бранью и ударил ногой по пустой корзине. Из зала позвали ещё раз. Он повернулся на голос, выругался и пошёл внутрь, на ходу пряча руку под полу.

За кухней скрипнула дальняя калитка.

Ань повернул голову. В узком промежутке между заборами появилась женская фигура с ведром. Мо прошла до стены соседнего двора, присела, будто собиралась вылить воду, и оставила ведро возле канавы. Выпрямилась уже без него, поправила платок и пошла дальше, держась в тени домов. Он проводил её до поворота к красильне. Навстречу никто не вышел.

Теперь можно было спускаться.

Он отполз от щели и сел, пережидая онемение в ноге. Повозка удалялась; её колёса были слышны ещё отчётливо, за первым поворотом. Если выйти сейчас, он успеет добраться до восточной улицы, не приближаясь слишком сильно. Бирка, ступица, заплата на пологе — даже среди других повозок её можно будет узнать.

Ли Ань опустил правую ногу на лестницу, перенёс вес и почувствовал, как подошва скользит по влажной перекладине. Левой рукой он дёрнулся прежде, чем успел остановить себя. Боль прошла через плечо к шее; на мгновение стало нечем дышать. Ань повис на правой руке, прижавшись лбом к дереву, нашёл ногой опору и медленно спустился ниже.

У земли его поддержали за локоть.

— Не отпускай пока, — сказал Гу Хань. — Встань на обе ноги.

Ли Ань послушался. Несколько секунд они молчали, пока он пытался вдохнуть так, чтобы не резало под ключицей. Потом лекарь убрал руку, дал ему отойти от лестницы и наклонился, заглядывая в лицо.

— Повязка мокрая?

— Не знаю. Мо дошла?

— Дошла. Вдова уже увозит её и Ци-эр. Я дождался, пока они выедут, и пришёл сюда. Мальчик давно в деревне.

Ань кивнул и направился к выходу из сарая. Гу Хань шагнул рядом.

— Куда собрался?

— У них на повозке три листа. Такая же ветвь, как на вашей странице. Писец назвал склад Старой Реки. Хозяин знает, где это.

Лекарь остановился. Из переулка донёсся отдалённый скрип, и Ань повернулся к нему всем телом, забыв о плече.

— Они ещё близко. Я могу пойти за ними, посмотреть, куда свернут. Внутрь заходить не буду.

— Ты только что едва не свалился с лестницы. После часа ходьбы рука будет висеть, как чужая. Если они заметят слежку, что станешь делать?

— Не заметят.

— А если заметят?

Ань промолчал. Стук колёс стал глуше: повозка выехала на дорогу, где камни сменялись землёй. Гу Хань услышал это тоже, но с места не сдвинулся.

— Завтра спросим у людей, которые возят туда товар. Склад никуда не переедет за одну ночь.

— Писец может. Они знают, что девочка исчезла, и мальчик тоже. Если поймут, что мы видели знак…

— Они нас не видели. Знак на повозке не снимали. Ты узнал место, которого вчера ещё не знал, и всех вывели из чайной. Теперь нужно проверить плечо.

Ли Ань смотрел на тёмный выход из переулка. До дороги было меньше минуты. Он мог пройти мимо наставника, и тот не успел бы удержать, если не хватать за больную руку. Мог сказать, что вернётся через час, и действительно вернуться, если всё обойдётся. Гу Хань стоял сбоку, оставив проход свободным.

— Вы даже не попробуете меня остановить?

— Попробовал. Ты слышал.

Ань сердито взглянул на него. Лекарь больше ничего не добавил. В тишине стало слышно, как вода капает с крыши в пустую бочку; где-то в чайной хозяин снова ругал мальчишку. Мо уже не было там, Ци-эр тоже. Ань медленно выдохнул и сделал шаг в сторону дороги.

Плечо отозвалось сразу. Не резкой болью, к которой можно было приготовиться, а тяжёлой слабостью, расходившейся по всей руке. Он остановился возле забора и упёрся здоровой ладонью в шершавую доску.

Повозка всё ещё была слышна. Потом коротко скрипнула ещё раз, и звук исчез за домами.

Ли Ань постоял, глядя перед собой. Доска под пальцами была мокрой; на ней остался тёмный след от его ладони.

— После завтрака, — сказал он наконец. — Но сразу. Вы не начнёте сперва обходить всех больных в деревне.

Гу Хань подошёл ближе, достал из сумки сложенную ткань и осторожно просунул её под край перевязи.

— Если ночью никому не станет хуже, пойдём после завтрака.

Ань закрыл глаза.

— С вами невозможно о чём-нибудь договориться.

— Сейчас очень даже можно. Повернись к свету.

Они перешли к окну пустующей лавки, где ещё горел светильник. Крови оказалось немного, только на самом краю повязки; Гу Хань закрепил руку выше и велел не опускать локоть. Ань терпел, раздражаясь оттого, что облегчение пришло почти сразу.

Когда они вышли на деревенскую дорогу, ночь уже установилась окончательно. Впереди, за перелеском, светились редкие окна. Гу Хань шёл рядом и больше не говорил о повозке. Лишь у первого спуска достал из сумки свёрток и подал ученику.

Лепёшка успела остыть. Сироп застыл на бумаге тонкой блестящей коркой; когда Ань развернул край, несколько кунжутных семян упали ему на ладонь.

— Вы опять купили сладкую.

— Другие к вечеру кончились.

Он посмотрел на наставника. Тот был занят дорогой и, кажется, не собирался защищать своё сомнительное объяснение. Ань отломил кусок, некоторое время жевал молча, потом спросил, не далеко ли до деревни ушла повозка.

— Далеко не ушла, — ответил Гу Хань. — Старая лошадь в темноте ещё упрямее меня. Ци-эр, наверное, уже успела спросить, почему мы не сидим рядом.

— Мы не говорили, что поедем вместе.

— Ей от этого легче не будет.

Ань посмотрел на дорогу. Он и сам слушал бы шаги до тех пор, пока они не затихнут, а потом ещё долго ждал бы, не послышатся ли снова. Вспомнив утренний навес, он откусил от лепёшки и пошёл чуть быстрее; Гу Хань не стал напоминать о плече, только придержал его на неровном спуске.

Дом вдовы У стоял возле реки, чуть ниже остальных домов деревни. Ещё на дороге Ань почувствовал запах влажной ткани и красильного раствора; ближе к воротам к нему примешались древесный дым, горячая похлёбка и зола. Под длинным навесом висели полотна. В темноте их цвет почти не различался, только синие края, попадавшие в свет из окна, казались глубже остальных. Ветер шевелил ткань, иногда приподнимал её так высоко, что под навесом мелькали ноги человека.

Гу Хань открыл калитку и придержал её для Аня. Во дворе всё ещё работали: младшая внучка полоскала маленький отрез, старшая развешивала на жерди освободившиеся мешки. Повозка стояла у стены, лошадь уже распрягли. Возле ступеней спал Сяо Шэнь, свернувшись на широкой лавке; из-под одеяла торчали босые пятки, а деревянная свистулька лежала рядом, на вытянутой ладони.

Ань остановился возле него. На голове мальчика застрял сухой лист, под щекой смялась чужая рубаха, свёрнутая вместо подушки. Он спал с приоткрытым ртом и не проснулся, даже когда вдова У громко велела не лить воду под самый порог. Одна из внучек подошла к лавке, осторожно убрала свистульку, чтобы не упала, и накрыла ребёнку ноги.

Из дома вышла Мо. Увидев Гу Ханя, она сразу заговорила о сестре: доехала хорошо, только после ужина начала кашлять; может, от дыма, потому что возле печи теплее. Лекарь попросил показать, где её устроили, и ушёл внутрь. Прежде чем скрыться за дверью, он бросил взгляд через плечо, но Ань уже видел Ци-эр.

Она сидела у пустого красильного чана на перевёрнутом ведре. На коленях лежало полотенце, сложенное слишком аккуратно; рядом на табурете стояла тарелка с лепёшками. Услышав калитку, девочка встала, однако к ним не подошла. Теперь она ждала у чана, поглядывая то на Аня, то на тёмную дорогу за воротами.

Он прошёл между полотнищами, стараясь не задеть их плечом. Ци-эр отодвинула ногой второй табурет.

— Здесь сухо. Только на край не садитесь, ножка качается.

Ань попробовал табурет рукой и сел ближе к стене. Девочка всё ещё стояла, теребя полотенце.

— Мо добралась, — сказал он. — Я видел, как она вышла. Никто за ней не пошёл.

— Я знаю. Она с нами ехала.

Он поднял глаза. Ци-эр посмотрела на его повязку, скрытую под накидкой, и села обратно на ведро.

— Вы долго не шли.

— Нужно было посмотреть, куда поедут те люди.

— Они приехали?

Ань кивнул. Она сразу напряглась, забыв на мгновение, из-за чего сердилась.

— Когда? Мы ещё возле красильни стояли?

— Да. Приехали раньше, чем обещали. Мо успела уйти после них.

Девочка медленно положила полотенце себе на колени.

— Она сказала, что хозяин её задержал. Про людей не сказала.

— Наверное, хотела объяснить, когда доберётесь.

Ци-эр посмотрела на окно. Там за занавеской двигалась тень Мо; доносился голос Гу Ханя, спрашивавшего Лань, где сильнее давит. Девочка подвинула тарелку к Аню, но сама ничего не взяла.

— Я всё думала, сейчас кто-нибудь придёт и скажет, что вас поймали. Или что вы ушли за ними, а лекарь не смог остановить.

Он не сразу нашёлся с ответом. Ци-эр смотрела на его руки, словно по тому, как он их держит, можно было проверить, целы ли они.

— Я уже здесь.

— Вижу. Только когда мы уезжали, не видела.

У дальней кадки плеснула вода. Ань перевёл взгляд на неё, потом снова на девочку. Объяснить, что у него не было времени посылать сообщения, было легко; труднее оказалось не услышать в этом собственное утреннее раздражение, когда Ци-эр не оставила знак, потому что ей запретили.

— Я должен был сказать, что приду позже. Мы с лекарем задержались у сарая.

— Из-за руки?

— Немного. Я неудачно спустился.

Она прикусила губу, посмотрела на накидку, но спрашивать, больно ли, не стала. Вместо этого пододвинула табурет с лепёшками ещё ближе.

— Вдова сказала, вам тоже есть надо. Она всем так говорит. Я сначала подумала, что потом за еду спросят отдельно.

— Уже спросили?

— Нет. Сяо Шэнь две миски съел и уснул, а она велела ему третью оставить. — Ци-эр погладила полотенце ладонью. — Здесь шумно. Я думала, в деревне тихо, а они всё время спорят.

Будто подтверждая её слова, из дома донёсся голос вдовы У. Она требовала, чтобы Мо оставила мокрую рубаху в покое: за одну ночь от неё никто не умрёт. Мо отвечала, что от грязной тоже не умирают, однако стирать всё равно надо. В разговор вмешалась старшая внучка, и по стуку крышки Ань понял, что кто-то уже полез за горячей водой.

Ци-эр прислушивалась, слегка наклонив голову. Потом осторожно отломила от лепёшки маленький кусок.

— Что они хотели? Те, на повозке.

Ань не стал делать вид, будто не понял.

— Забрать тебя. Они знают о Хоу и видели, что мальчик исчез. Возможно, кто-то следил за чайной ещё до их приезда.

Девочка перестала жевать.

— Значит, они могли увидеть, как я ушла.

— Я никого не заметил. У красильни стоял Гу Хань, у ворот вас ждала вдова. На дороге за повозкой никто не ехал. Пока у нас нет причины думать, что они знают, где ты.

Она внимательно слушала. Ань видел, что ей хотелось услышать простое обещание: не найдут, не придут, больше ничего не случится. Такого обещания он дать не мог.

— Если появятся незнакомые люди, которые будут спрашивать про чайную, не выходи к ним. Скажешь вдове У или лекарю. Старый тайник у колодца больше не нужен, возвращаться к нему нельзя.

— А если вас не будет?

— Гу Хань приходит сюда часто. Вдова знает дорогу к нему и может послать за помощью. Если страшно, говори ей сразу, даже если не уверена, что заметила что-то важное.

Ци-эр обдумала это, поворачивая кусок лепёшки в пальцах.

— Значит, не надо ждать, пока вы пришлёте знак?

— Не надо.

Она кивнула и наконец проглотила то, что держала во рту. Некоторое время они сидели молча. Ань слышал, как в доме Гу Хань растирает что-то в маленькой ступке, как одна из внучек отжимает над кадкой ткань. Сяо Шэнь на лавке всхрапнул, шевельнулся и снова затих.

— Мне здесь есть где слушать, — произнесла Ци-эр. — Сюда ведь тоже приходят. За тканью, за краской. Пока мы ждали вас, двое спорили про дорогу на юг. Я не подходила, они сами рядом встали.

Ань посмотрел на неё.

— Сегодня ничего рассказывать не нужно.

— Но вдруг это важно? Один говорил, что у заставы снова берут больше, чем положено.

— Такое он может говорить каждый месяц.

— Поэтому я и хотела спросить. Я не всегда знаю, что запоминать.

Девочка выпрямилась, в голосе появилась прежняя деловитость. Она уже выбрала, с чего начать, уже готовилась перечислять чужие слова, и Ань невольно вспомнил, как ждал её появления во дворе чайной. Достаточно было задать ещё один вопрос — кто говорил, во что одет, откуда пришёл, — и она снова занялась бы привычным делом.

Он убрал руку с колена, чтобы не потянуться за дощечкой, которой всё равно не было при нём.

— Ци-эр, ты только сегодня сюда приехала. Разберись сначала, где спать, куда ставить воду, кого звать, если брату станет плохо. Остальное подождёт.

— Я уже разобралась. Нам постелили рядом с кухней. Мо с сестрой в дальней комнате. Вода у ворот, питьевую нельзя брать из той кадки, где ткань. Я всё поняла.

— Я не проверяю, что ты запомнила.

Она замолчала. Ань видел, как возвращается напряжение к её рту. На этот раз он не стал торопиться с объяснением, пока не понял, чего именно она ждёт.

— Вы больше не хотите, чтобы я помогала? — спросила девочка.

— Я хочу, чтобы ты сейчас поела. А потом поспала. Ты почти всю ночь не спала, верно?

Ци-эр пожала плечами.

— Всё равно бы не уснула. Когда хозяин пьёт, он может позвать и ночью.

— Здесь не позовёт.

Она посмотрела на дом и сразу обратно.

— Но работа ведь всё равно нужна. Вдова У не может кормить нас просто так.

— С ней вы договоритесь сами. Мо умеет готовить, ты можешь помогать по дому. Но то, что ты рассказываешь мне, к вашей еде не относится.

Ци-эр нахмурилась. Ей явно казалось, что он намеренно усложняет то, что было понятно с самого начала.

— Вы же нас сюда устроили.

— Да.

— И за повозку заплатили. И лекарь сестру Мо лечит. Я не могу просто сидеть и ничего не делать.

Ань опустил глаза на свои ладони. На правой, возле большого пальца, темнела заноза, оставшаяся после балки. Он поддел её ногтем, вытащил и положил на край табурета. Ци-эр следила за этим движением, не понимая, почему он молчит.

— Мне однажды дали лекарство после задания, — сказал он наконец. — Я плохо помню, сколько тогда не спал. Помню только, что стало легче, а утром я сам вызвался идти снова. Меня даже не успели попросить.

Он остановился. Говорить дальше не хотелось. У него в памяти остался запах тёплой воды, горечь во рту и чужая рука, возвращавшая на полку почти пустой пузырёк. Подробности сюда не относились.

— В Гавани? — тихо спросила Ци-эр.

Ань кивнул. Она уже слышала это название, но пока не знала достаточно, чтобы начать расспрашивать. Он был благодарен ей за молчание.

— Поэтому сегодня я не стану спрашивать, хочешь ли ты продолжать. Через три дня приду, поговорим. Если к тому времени ты всё ещё захочешь, решим, что тебе можно делать без риска. А пока никто от тебя ничего не ждёт.

— Три дня — как у колодца?

— Нет. Если нужна помощь, скажешь сразу. Если испугаешься, тоже. Молчать из-за правила больше не надо.

Девочка некоторое время смотрела на него, затем осторожно положила недоеденную лепёшку обратно.

— А если через три дня я скажу, что не хочу?

— Тогда не будешь.

— И мы останемся здесь?

Он хотел ответить, что это не его дом, но вовремя понял, как она услышит такие слова.

— Сегодня вдова У взяла вас, чтобы вы могли жить и работать у неё. Я не ставил условий про сведения. Гу Хань тоже. От того, согласишься ты мне помогать или нет, для вас здесь ничего не изменится.

Ци-эр бросила взгляд на спящего брата. Потом вытянула из-под воротника маленький узелок, развязала его и положила на ладонь тонкую красную нить. Шерсть свалялась от сырости, на одном конце торчал короткий пушистый хвостик.

Ань узнал её сразу. Он сам дал девочке этот знак, объяснив, что красная нить у тайника будет означать конец связи. Тогда всё казалось простым: достаточно договориться заранее, чтобы никто не боялся отказаться.

— Ты хочешь прекратить сейчас? — спросил он.

Ци-эр подняла глаза.

— Я ещё не решила. Вы же велели подумать.

Он замолчал. Девочка посмотрела на лежавшую поперёк ладони шерсть и протянула руку ближе.

— Эту возьмите себе. Я у Мо попрошу другую, у неё в коробочке есть красное.

— Для чего мне?

— Чтобы тоже помнили. — Она помедлила, подбирая слова. — Когда вы говорите, что я могу уйти, я верю. Только утром я сказала, что не пойду, а вы стали сердиться. Я думала, вы уже передумали.

За навесом тихо плеснула вода. Ань смотрел на нить, не протягивая руки. Слова, которые он хотел сказать в своё оправдание, были теми же самыми: опасно, мало времени, она не понимает. Ци-эр ждала спокойно, и от этого произнести их снова оказалось невозможно.

— Я испугался, что не успею вывести тебя, — сказал он. — Но ты права. Я должен был сначала спросить про Мо.

— Я бы рассказала. Если бы вы дали.

— Теперь знаю.

Он взял нить. Она оказалась чуть тёплой от детской ладони и почти ничего не весила. Ань намотал её на два пальца, затем снял и положил на колено, чтобы не потерять.

— Значит, твой знак остаётся прежним. Просто возьмёшь другой кусок. А этот будет у меня.

Ци-эр кивнула. Ей было важно, чтобы он проговорил это вслух; лишь после этого она спрятала опустевший узелок за ворот и снова взялась за лепёшку.

— Только не надо ждать три дня, чтобы сказать, что тебе плохо, — добавил Ань. — И за тайниками по посёлку ходить не нужно. Вдове У можешь говорить прямо.

— Я запомнила, — отозвалась она без прежней обиды. — Вы уже второй раз сказали.

Он невольно усмехнулся. Ци-эр заметила и придвинула к нему тарелку ещё раз, теперь настойчивее. Ань отломил половину лепёшки. Она была простой, без сиропа, чуть пересоленной по краю.

Некоторое время они ели, слушая голоса из дома. Мо всё-таки выстирала рубаху, но теперь не могла найти, где повесить её, чтобы не капало на спящего мальчика. Вдова У велела дать ей ткань и не мешаться под ногами. Старшая внучка возразила, что под ногами стоит сама бабушка. Никто не понизил голоса, и всё же Ци-эр постепенно перестала вздрагивать.

— А у вас так бывало? — спросила она, глядя на дверь.

Ань повернул голову.

— Что именно?

— Чтобы кричали, но не надо было прятаться. Мо с сестрой тоже спорят, только я раньше слышала через стену. А здесь всё время.

Он посмотрел на светлый прямоугольник окна. За занавеской мелькнула рука Гу Ханя, потом лекарь наклонился и пропал из виду. Ань попытался вспомнить похожий вечер. В хижине наставник сердился часто, но там были только они двое; раньше воспоминания путались, и за знакомыми лицами слишком быстро вставали другие комнаты, где лучше было молчать.

— Не помню, — ответил он.

Ци-эр доела кусок, облизала с пальца соль и вдруг сказала:

— Тогда ещё посидите. Лекарь всё равно не закончил. Может, потом опять будут ругаться из-за полотенец.

Ань хотел сказать, что им нужно возвращаться. В хижине ждали люди, на столе остались ключ и бирка, а через несколько часов следовало вставать. Но Гу Хань ещё осматривал Лань, углежог обещал дождаться, и идти одному не было смысла.

— Немного, — согласился он.

Девочка удовлетворённо кивнула, как будто именно этого и добивалась, потом поднялась и пошла к брату. Сяо Шэнь начал ворочаться, нащупывая возле себя свистульку. Ци-эр успела подать её прежде, чем он проснулся окончательно; мальчик вцепился в дерево, открыл глаза и несколько секунд испуганно смотрел на полотна под навесом.

— Я здесь, — сказала она, присаживаясь рядом. — Помнишь, я говорила, что приеду?

Он поднялся на локте и потянулся к ней. Ци-эр обняла его неловко, одной рукой придерживая сползавшее одеяло, и стала объяснять, где они находятся. Ань отвернулся, давая им время, и убрал красную нить во внутренний карман.

Из дома вышла вдова У с миской. Поставила её на освободившийся табурет и оглядела тарелку с оставшимися лепёшками.

— Вот теперь поешьте как следует. Одним тестом после такой дороги не наешься.

Ань посмотрел на миску, полную густой похлёбки с овощами.

— Я уже…

— Видела, — сказала она. — Половину лепёшки. Если не доедите, оставите, никто не обидится.

Она ушла, не дожидаясь ответа. Ань посидел ещё немного, затем взял ложку. Над миской поднимался пар, пахло имбирём и зелёным луком. После остывшей лепёшки горячая еда оказалась неожиданно приятной; он собирался съесть немного, однако вскоре заметил, что дно уже видно.

Гу Хань вышел из дома и остановился напротив, прислонившись к столбу. Во взгляде у него мелькнуло явное удовлетворение, которое он, к чести своей, не стал высказывать.

— Лань уснула. Кашель успокоился, дыхание ровное. Завтра зайду ещё раз. Как плечо?

— Терпимо.

— Это я знаю. Спрашиваю, лучше ли после перевязки.

Ань осторожно пошевелил пальцами.

— Лучше.

Лекарь кивнул и сел рядом на длинный обрубок бревна, оставленный для колки дров. Некоторое время он просто отдыхал, вытянув ноги, и Ань вдруг увидел, как тяжело опустились его плечи. За ночь наставник спал ещё меньше него; днём ходил до моста, возвращался к хижине, лечил, переносил больную, ждал у чужих ворот. На виске засохла полоска грязи, которую он так и не заметил.

Ли Ань подвинул к нему тарелку с лепёшками.

— Они без сладкого.

— Переживу, — ответил Гу Хань и взял одну. — Ты надолго решил остаться?

— Пока вы закончите.

— Я уже закончил.

Ань посмотрел на девочку, которая уговаривала брата надеть обувь, потом на свою почти пустую миску.

— Тогда ещё немного.

Гу Хань не стал спрашивать зачем.

Сяо Шэнь согласился надеть только один сапог. Второй Ци-эр долго искала под лавкой, пока не обнаружила возле корзины с мешками: мальчик сам стянул его перед сном и забыл. Она усадила брата обратно, натянула на него обувь и поставила перед ним оставленную похлёбку. Он попробовал ложку, поглядел на сестру и спросил, правда ли можно доесть всё.

— Правда. Только не торопись, опять живот заболит.

Ци-эр села рядом, свесив ноги. Ань слышал, как она рассказывает ему про гончара и печь. Мальчик спросил, действительно ли огонь бывает зелёным, и девочка ответила, что сама пока не видела. Тогда он решил, что утром они посмотрят вместе.

Мо вышла повесить рубаху. Сестра спала, работа на кухне закончилась, но женщина всё равно находила себе дело: подняла оставленное полотенце, переставила ведро подальше от ступеней, собрала со стола пустые чашки. Вдова У перехватила её у двери и велела сесть хотя бы на несколько минут. Мо уже открыла рот, готовая возразить, потом посмотрела на перевязанную руку и неожиданно послушалась.

Она устроилась возле детей, на самом краю лавки, словно оставляла место для человека, который ещё должен был прийти. Сяо Шэнь придвинулся к ней боком. Женщина машинально пригладила ему волосы и стала распутывать пальцами засохшую грязь в прядях. Он терпел, жуя, а Ци-эр подавала ей чистую ткань.

Ли Ань отнёс миску к кухне. Вдова У забрала её прежде, чем он успел спросить, где мыть, и показала на маленький кувшин с тёплой водой. Ань сполоснул пальцы, осторожно, чтобы не задеть свежую царапину от занозы, затем задержался на пороге. В дальней комнате тихо дышала Лань; возле лежанки на сундуке стояла её щербатая чашка. Кто-то уже наполнил её и поставил так, чтобы больная могла дотянуться, не поднимаясь.

Когда он вернулся под навес, Сяо Шэнь смотрел на него.

Мальчик доел и теперь сидел без дела, болтая ногами. Ань поймал его взгляд, и тот немедленно отвернулся к сестре. Через несколько секунд посмотрел снова.

— Спроси, если хочешь, — сказала Ци-эр, устав следить за ним. — Он тебя слышит.

Сяо Шэнь слез с лавки и подошёл на несколько шагов. В одной руке держал свистульку, другой теребил край рукава.

— Ты Тень?

Ань посмотрел на девочку. Она пожала плечами, не пытаясь изобразить невиновность.

— Мне надо было объяснить, кого ждать.

— Ты сказал ей уйти? — продолжил мальчик, не дождавшись ответа на первый вопрос.

Ли Ань опустился на прежний табурет, чтобы ребёнку не приходилось так сильно запрокидывать голову.

— Я нашёл, где вам можно жить. А уйти она решила сама.

Сяо Шэнь подумал об этом с серьёзностью, от которой Аню стало не по себе.

— Хозяин сюда придёт?

— Его сюда никто не звал, — ответила Мо с лавки. — А если придёт, говорить с ним буду я. Ты лучше покажи, что тебе гончар дал, я ещё не разглядела.

Мальчик прижал свистульку к груди, однако уходить не спешил.

— Ци-эр сказала, ты страшный.

Девочка резко подняла голову.

— Я сказала, что его бояться не надо!

— А я не боюсь. — Он ещё раз оглядел Аня и пояснил: — Он худой.

Гу Хань отвернулся к столбу. По тому, как дрогнули его плечи, было ясно, что отвернулся он слишком поздно.

— И что с того, что худой? — спросил Ань.

Сяо Шэнь пожал плечами. Для него связь, очевидно, была вполне понятной. Он посмотрел на пустую тарелку, с которой лекарь доел последнюю лепёшку, затем снова на юношу и негромко предложил:

— Ты у тётушки ещё попроси.

Ци-эр закрыла лицо ладонями. Мо рассмеялась первой, тихо, чтобы не разбудить сестру; следом не выдержал Гу Хань. Мальчик обернулся к нему с недоумением, и это оказалось последним, что Ань ещё мог перенести с невозмутимым видом. Он опустил голову, чувствуя, как непрошеная улыбка растягивает рот, потом всё-таки коротко рассмеялся.

Сяо Шэнь удовлетворённо кивнул, будто добился именно этого, и побежал к Мо показывать свистульку. Ань провёл ладонью по лицу и посмотрел на наставника. Тот не успел спрятать улыбку.

— Ни слова, — предупредил юноша.

— Я и не собирался. Ребёнок дал вполне разумный совет.

— Вам он тоже не повредит.

Гу Хань поглядел на пустую тарелку у себя на коленях и признал, что возразить ему нечего.

Уходили они, когда во дворе начали гасить свет. Полотна больше не шевелились; ветер стих, и шум реки стал отчётливее. Мо повела детей в дом, но Ци-эр вернулась к воротам, накинув на плечи чужую шерстяную кофту. Рукава были длинны, и она подвернула их несколько раз.

— Вы через три дня придёте?

— Приду, — ответил Ань. — Лекарь будет раньше. Если понадобится что-нибудь передать, скажешь ему.

Она кивнула, потом посмотрела на его внутренний карман. Он понял и коснулся ткани там, где лежала нить.

— Не потерял.

Ци-эр улыбнулась. На этот раз не стала скрывать улыбку ни рукой, ни воротом, только отступила, давая им выйти. Калитка закрылась негромко. Ань ещё несколько шагов слышал, как девочка идёт обратно к дому, потом Мо позвала её, и засов на двери встал на место.

Дорога к хижине заняла дольше, чем утром. При свете луны лужи казались тёмными ямами, корни на тропе приходилось различать по неровным теням. Гу Хань шёл рядом, иногда касаясь его здорового локтя там, где начинался спуск. Ань сначала отводил руку, затем перестал: сил на это уходило больше, чем на помощь, которую он пытался отвергнуть.

У ручья пришлось остановиться. Юноша поставил ногу на мокрый камень и почувствовал, что колено не держит так уверенно, как обычно. Лекарь дождался, пока он найдёт другую опору, затем перешёл следом. Никто не сказал ни слова о том, как полезно было бы ещё несколько часов идти за повозкой.

В хижине горел небольшой огонь. Сын углежога сидел у двери, вытянув ноги, и строгал короткую палочку. Ло Цзин не спал; при их появлении он сразу повернул голову, но Ань не стал с ним разговаривать. Дуань Бо приподнялся на локте и попросил воды. Мужчина на табурете молча поднял ковш, показывая, что уже собирался налить.

Гу Хань расспросил о раненом. Тот пил, немного ел, под вечер попытался встать и получил от старого углежога такую брань, что снова лёг. Лекарь сходил под навес проверить его сам, вернулся и отпустил сторожей. До сараев было недалеко; мужчины забрали фонарь и ушли, обсуждая, хватит ли завтра сухих дров на новую кладку.

Ань снял накидку и сел к столу. Ключ, красная бирка и медная пластинка оставались там, где он видел их утром. Дощечка лежала под чистой тканью. Он отодвинул вещи, достал угольный стержень и на отдельном обрезке дерева записал: «Склад Старой Реки». Ниже добавил кривой левый мизинец, тушь на большом пальце, заплату на пологе и обмотанную ступицу. Рядом набросал ветвь, которую видел на бирке.

Гу Хань поставил возле него чашку.

— Выпей, пока не остыло. Потом перевяжу.

— Через минуту.

— Я пока воду согрею. У тебя как раз минута.

Ань перечитал запись. Этого было достаточно, чтобы утром ничего не перепутать. Он положил уголь, взял чашку и сделал несколько глотков. Горечь задержалась на языке; знакомый запах сонных трав был слабее обычного, однако наставник всё равно пояснил:

— Чтобы рука дала тебе поспать. Больше сегодня никуда не пойдёшь.

Ли Ань кивнул. Спорить не хотелось.

Пока лекарь готовил ткань, он перевернул дощечку с тремя листьями. На другой стороне темнели первые строки, написанные ещё тогда, когда всё начиналось с наблюдений у посёлка. «Сначала помочь. Потом просить». Ниже — «Помощь не становится платой». Рядом теснились столбцы, короткие пометки без имён и маленький закрытый бутон.

Ань провёл пальцем по краю дерева. В одном месте заусенец цеплял кожу; он несколько раз собирался срезать его ножом, но так и не сделал. Теперь за этот выступ удобно было закрепить нить.

Он вынул её из кармана, расправил на столе и подвинул дощечку к свету. Места внизу оставалось немного. Сначала Ань написал «Никто не принадлежит сети», посмотрел на строку и добавил мельче: «Даже тот, кто сам в неё пришёл».

Уголь крошился. Он сдул пыль, не касаясь свежих букв, и несколько секунд держал дощечку перед собой. За спиной Гу Хань отжимал чистую ткань; у стены Дуань Бо наконец улёгся, перестав возиться с подстилкой.

Красную нить Ань провёл вдоль края, обогнул ею выступ и связал простым узлом. Проверил, не слишком ли туго, затем чуть ослабил петлю. Шерсть легла на тёмное дерево короткой яркой полосой.

— Готово? — спросил Гу Хань.

Ань кивнул и отложил дощечку. Лекарь сел рядом, помог снять рубаху с больного плеча и принялся за повязку. На этот раз юноша не пытался следить за каждым его движением. Смотрел на огонь и лишь изредка сжимал пальцы на краю скамьи, когда ткань тянула кожу.

— У красильщика встретил торговца, который шёл с востока, — сказал Гу Хань, закрепляя чистую полосу. — Он видел Шао на дороге. Описал человека со стёртыми запястьями, в моей старой накидке. Тот спрашивал, далеко ли до следующего селения.

Ли Ань повернул голову.

— Когда видел?

— Около полудня. За дорожным святилищем. Если не остановился ночевать раньше, сейчас уже далеко.

Ань посмотрел на дверь. Под навесом, где утром сидел наёмник, оставалась пустая скамья. Лекарь затянул повязку и отпустил его руку.

— Хорошо, — сказал юноша.

— Ждал, что вернётся?

Он хотел сразу ответить, что нет, однако слишком устал для этого. Нож, еда, восточная дорога — всё получилось так, как он обещал. И всё-таки какая-то часть его до самого вечера прислушивалась к шагам, надеясь услышать знакомую тяжёлую поступь.

— Немного, — признался Ань.

Гу Хань подал ему рубаху.

— Тогда хорошо, что не вернулся только ради того, чтобы тебя порадовать. Ложись.

До топчана было всего несколько шагов. Ань добрался до него, положил нож под правую руку и лёг на спину, устраивая больное плечо на свёрнутой ткани. В хижине постепенно стихало: Гу Хань убрал воду, накрыл чашку, проверил дверь и убавил огонь. Светильник на столе он погасил последним.

Перед тем как закрыть глаза, Ли Ань успел увидеть край дощечки с красной нитью. Потом стол исчез в темноте, остались только угли да тёмная фигура лекаря у очага.

Завтра нужно было найти склад. Узнать, кто послал писца, понять, кому принадлежит ветвь на бирке. Ань попробовал выстроить в уме дорогу, но вместо неё вспомнил мальчишек, бежавших за телегой с кувшинами: грязь на чужой спине, поднятую над головой лепёшку, смех, уходивший за поворот.

Ему так и не довелось увидеть, кому достался последний кусок.

На этой мысли он уснул.