Цветение в ночи

Павильон Чистого Лотоса, личная резиденция Второго принца Тан Ляня, являл собой полную противоположность суровым покоям Тан Юя. Здесь напрочь отсутствовал запах промасленной стали и дубленой кожи. Пространство утопало в струящемся шелке цвета глубокого индиго, было разделено тончайшими ширмами из расписной слюды и благоухало свежестью лотоса.

Тан Лянь сидел на небольшом возвышении, изящно скрестив ноги, и неторопливо перебирал струны гуциня. Музыка лилась плавно, словно вода в чистом источнике. Хозяин павильона казался истинным воплощением дворцового совершенства: ни единой лишней складки на богатых одеждах, ни одного выбивающегося волоска в сложной прическе. Его лицо, бледное и неестественно прекрасное, напоминало безмятежное божество.

Тень в дальнем углу просторной комнаты едва заметно шевельнулась.

Тан Лянь не перестал играть. Он лишь на долю секунды замедлил ритм мелодии.

— Говори, — мягко, даже не поднимая глаз от инструмента, произнес Второй принц.

Из густой тени за ширмой бесшумно отделилась фигура, облаченная в серые, неприметные одежды дворцового служки. Но ни идеальная осанка, ни кошачья пластика явно не принадлежали простому чернорабочему. Это был один из «Безликих» — личной тайной сети принца.

— Ваше Высочество, — голос шпиона звучал сухо, лишенный всяких интонаций. — Только что прибыли вести из Павильона Осенних Ив. Третий принц навестил Вторую Императрицу.

Тан Лянь извлек из гуциня низкий, дрожащий звук.

— Что слышно о нашей прекрасной орхидее? «Снег в сумерках» давно должен был завершить свое черное дело. Неужели Матушка-Императрица до сих пор не начала харкать кровью?

— Никак нет, мой господин. Случилось непредвиденное. Отравленная нефритовая заколка полностью уничтожена.

Длинные пальцы Тан Ляня замерли над натянутыми струнами. Струна жалобно звякнула и стихла.

— Уничтожена? — голос интригана стал тише, отчего прозвучал лишь опаснее. — Юй-гэ что-то заподозрил? Неужели этот вояка наконец-то научился думать чем-то, кроме своего меча?

— Никак нет. Полководец ничего не подозревал. Заколку случайно разбил его новый личный помощник. Тот самый щуплый мальчишка-раб.

Феромон Второго принца тяжелой волной сковал дыхание шпиона. Аромат лотоса в одну секунду растерял свою стерильную свежесть, приобретя резкий, кисловатый металлический оттенок стоячей воды. Тан Лянь медленно, словно не веря услышанному, поднял глаза на своего информатора.

— Разбил? Каким образом?

— Доносят, что слуга оступился, запутавшись в полах собственного плаща. Падая на кушетку, он в слепой попытке удержать равновесие схватился за первое, что попалось под руку — и сорвал с волос Второй Императрицы нефритовую ветвь сливы. Заколка ударилась о край бронзовой курительницы и разлетелась на три части.

Дзинь.

Тонкая шелковая струна гуциня лопнула с резким, хлестким звуком, не выдержав внезапно побелевших от напряжения пальцев музыканта. Острый край больно ударил Второго принца по фаланге, оставив глубокий, рваный порез.

Капля яркой, густой крови неторопливо скатилась на полированное дерево древнего инструмента. Тан Лянь даже не поморщился. Он смотрел на это багровое пятно не мигая.

— Споткнулся, — эхом повторил он. Звук его голоса сейчас больше всего напоминал сухой шорох змеиной чешуи по горячему камню. — Какое поистине восхитительное совпадение.

— Альфа приказал собрать все осколки и немедленно передать своим лекарям, — продолжил шпион, склонив голову еще ниже, физически чувствуя, как давление феромонов господина становится невыносимым. — А отравленному омеге мгновенно стало лучше.

Тан Лянь медленно поднес порезанный палец к губам и задумчиво слизал солоноватую кровь. Его непроницаемо-черные глаза сузились, превратившись в две бездонные пропасти. В разуме гениального интригана разрозненные осколки событий начали с пугающей скоростью складываться в единый, стройный узор.

Месяц назад на императорском банкете этот нескладный мальчишка «неуклюже» спотыкается и выливает кубок с отравленным вином прямо на себя, тем самым спасая полководца. Минувшей ночью в северном гарнизоне лучший, элитный убийца из «Гнезда Пустыни» нелепо гибнет от осколка брошенной чаши лишь потому, что этот же мальчишка внезапно «испугался темноты». Сегодня ранним утром грозный альфа в слепом бешенстве разбивает присланный флакон с горной лавандой, собственными руками уничтожая запах, который мог бы раскрыть истинную природу его подопечного. И теперь, спустя всего какое-то время после возвращения, этот невзрачный заморыш «совершенно случайно» уничтожает совершенное орудие убийства во всем Запретном городе, одним неловким движением обрывая многомесячную, ювелирную операцию по устранению Второй Императрицы.

«Юй-гэ слишком прямодушен для столь хитроумных интриг», — рассуждал Тан Лянь, хладнокровно взвешивая каждое событие. — «Мой брат верит, что небо само послало ему этого мальчишку в качестве оберега. Но я не полагаюсь на милость духов. Для меня существуют лишь яд, острота клинка и трезвый расчет».

Чистый Лотос плавно поднялся и опустил раненую ладонь в нефритовую чашу. Вода мгновенно окрасилась розовым.

— Когда мы встретились в галерее, — тихо проговорил он, скорее себе, чем шпиону, — я искал на нем запах ночной лилии или лаванды. Но от него не пахло ничем, кроме дорожной пыли и конского пота. Ни один раб не способен так мастерски скрыть страх перед принцем. Он дрожал, он плакал, но его феромоны молчали. Это была пугающе совершенная пустота.

Тан Лянь резко обернулся к «Безликому», и его лицо исказила жуткая, предвкушающая улыбка.

— Это вовсе не божье провидение. Это демон, принявший облик человека, — прошептал он, и в глубине его глаз вспыхнул азарт охотника, нашедшего достойную дичь. — Мой сильный, но слепой брат… ты пригрел на груди самую ядовитую змею империи, даже не подозревая об этом.

Второй принц вытер руки белоснежным шелковым платком и небрежно бросил его на пол.

— Передай Четвертому: пусть не спускает глаз с этого Ли Аня. Не приближаться, не пытаться навредить. Только следить. Я хочу знать каждый его вздох и каждое движение, когда он думает, что остался один. И перерой все дворцовые записи — найди любую нить, откуда взялся этот «неуклюжий» раб. Я должен знать о нем всё, вплоть до того, кто принимал его в этот мир.

Ли Ань, оказавшись вне поля зрения командира, расслабился. Его мелкая, напускная дрожь исчезла без следа.

Он опустил руки в таз с остывшей водой. Холодная влага неприятно кольнула кожу, но помогла собраться с мыслями. Юноша умылся, смывая с лица липкий пот притворства и следы фальшивых слез. В бронзовом зеркале отражался уже не забитый слуга. Теперь на него смотрел человек с холодным, расчетливым взглядом и ровным дыханием.

«Первый ход сделан и закреплен. Юй-гэ теперь не отдаст меня никому. А Матушка-Императрица будет жить», — подумал Ань, вытираясь грубой тканью.

По ту сторону расписной ширмы полководец в этот самый момент отдавал короткие, рубленые приказы командиру своей личной гвардии:

— Немедленно удвоить караул у дверей Павильона. Абсолютно всю еду и воду, предназначенную для Матушки, отныне проверять серебром и дворцовыми собаками. Никого из Внутреннего двора, а в особенности посланников от моих Второго и Четвертого братьев, за порог не впускать. Рубить головы на месте за малейшее неповиновение.

Когда Ань вышел из-за резной ширмы, его лицо оставалось пугающе бледным, а глаза блестели от недавних слез. Тан Юй хмуро ждал его у дверей. Осколки отравленного нефрита уже покоились в небольшой шкатулке, которую принц крепко сжимал в руке как напоминание о чужом предательстве.

— Идем, Ань-эр, — коротко бросил господин.

Путь назад в его покои прошел в тишине. Солнце клонилось к закату, окрашивая изогнутые крыши Запретного города в цвет запекшейся крови, а воздух стремительно остывал.

Тан Юй, привыкший к стремительным военным маршам, шагал чуть медленнее обычного, неосознанно подстраиваясь под семенящий, спотыкающийся ритм своего слуги. Его сандал, обычно агрессивный и давящий, сейчас стелился густо, но на удивление оберегающе, надежно отпугивая любопытные взгляды дворцовых евнухов и мелких чиновников, спешащих по своим делам.

Когда они наконец пересекли порог покоев Третьего Принца и тяжелые створки с глухим стуком отрезали их от остального дворца, альфа с хриплым выдохом стянул с себя широкий кожаный пояс с парными мечами. Дерево ножен гулко ударилось о столешницу красного дерева. Тан Юй поставил рядом шкатулку с нефритом и до щелчка запер её на небольшой навесной замок.

Принц выглядел смертельно уставшим — не телом, а душой. Осознание того факта, что родная кровь месяцами методично травила Матушку-Императрицу, давило на широкие плечи хуже любой свинцовой брони.

— Господин Юй… я… я прикажу принести ужин? — робко подал голос Ань, замирая у входа, словно побитый уличный щенок, который боится ступить на чистые ковры.

Тан Юй поднял на него покрасневшие от бесконечного напряжения глаза. Полководец молча разглядывал щуплого юношу, который за одни сутки уберег его от клинка в северном лагере и буквально вытащил родителя с того света своей поразительной «неловкостью».

— Скажи принести две порции, — глухо ответил Юй, тяжело опускаясь в резное кресло. — И горячего чая. Много.

Ужин прошел без разговоров, нарушая все мыслимые правила строгих дворцовых церемоний. Лишь перестук палочек о фарфор разбавлял густое напряжение в комнате. Тан Юй приказал слуге сесть за небольшой приставной столик прямо в своих покоях — честь, абсолютно немыслимая для простого раба.

Ань ел горячую лапшу с говядиной, старательно хлюпая, неаккуратно чавкая и роняя капли наваристого бульона на стол, чтобы ни на мгновение не выпадать из образа простоватого дурачка. Но краем глаза, сквозь полуприкрытые ресницы, он непрерывно наблюдал за альфой. Воин ел быстро, почти не чувствуя вкуса, по-солдатски закидывая в себя пищу лишь для поддержания сил, и то и дело растирал ноющие виски.

— Можешь идти спать, — бросил принц, отодвигая пустую пиалу и направляясь к своему широкому ложу за ширмой. — Но далеко не уходи.

— Я лягу прямо здесь, поперек порога, мой господин! — с наивной готовностью пролепетал Ань, торопливо вскакивая и кланяясь. — Чтобы ни один дурной дух не проскользнул к вам!

Тан Юй, несмотря на разъедающие его мысли, позволил себе устало усмехнуться.

— Ложись, мой защитник. И постарайся в потемках ни обо что не расшибить лоб.

Тан Юй скрылся за резными створками. Вскоре немногочисленные свечи были потушены. Опустился непроглядный мрак. Гамма же расстелил свою жесткую плетеную циновку прямо на каменном полу, надежно перекрывая единственный подход к постели господина, и с головой закутался в дорожный плащ.

Ночные шорохи дворца остались где-то снаружи. Дыхание Тан Юя выровнялось на удивление быстро — впервые за долгие дни его сон оказался глубоким и не отравленным тревогой. Сытная пища и то странное, щемящее чувство облегчения от осознания, что Матушка теперь в безопасности, позволили измотанному рассудку отключиться.

Но Ли Ань не спал.

Истинная суть убийцы внутри него бодрствовала. Юноша прекрасно понимал, что Тан Лянь не оставит уничтожение драгоценности без внимания. Змея всегда возвращается проверить, куда делся ее яд. Звериное чутье Аня расползлось по темным углам павильона, словно невидимая ловчая сеть. Он методично отсеивал запахи остывающего воска, сухой пыли и холодного камня. Он ждал чужака.

Едва уловимый шлейф дешевого табака, застарелого пота и щелочного мыла — типичный запах наемника, тщетно пытающегося смыть с себя следы крови, — ударил по рецепторам задолго до того, как раздался легчайший шорох черепицы. Гибкая тень лазутчика скользнула под крышу и беззвучно переместилась по толстым потолочным балкам.

Незваный гость мягко, по-кошачьи приземлился всего в пяти шагах от лежака. Наемник замер, настороженно прислушиваясь к размеренному сопению свернувшегося в комок слуги. Убедившись, что досадная помеха крепко спит, он бесшумно заскользил к массивному столу, где Юй запер осколки. В руке ночного визитера тускло блеснула изогнутая отмычка.

В то самое мгновение, когда металл еле слышно царапнул замочную скважину, Ли Ань перестал быть жалким ребенком. Дневная оболочка неуклюжего дурачка осыпалась с него, как сухая шелуха. Он перетек из лежачего положения в бросок абсолютно беззвучно, словно сорвавшаяся тетива арбалета. В темноте смазанным пятном мелькнули белые бинты.

Его пальцы, годами тренированные в раскаленном песке и обученные ломать хрящи одним неуловимым движением, железными тисками сомкнулись на горле шпиона. Дыхание перехватило мгновенно, не оставляя жертве шанса даже на сдавленный хрип. Одновременно с этим свободная рука гаммы выхватила из складок одежды тонкое костяное шило. На его конце был надежно закреплен крошечный, острый осколок ядовитого нефрита — тот самый, что Ань незаметно утаил в суматохе падения на кушетку. Убийца без колебаний вогнал острие глубоко под ключицу лазутчика. «Снег в сумерках» беспрепятственно проник в горячую кровь.

— Передай своим предкам, — одними губами, почти ласково прошептал юноша в самое ухо бьющемуся в агонии наемнику, глядя прямо в его затопленные ужасом зрачки, — что в этих покоях больше не случается нелепых совпадений.

Тело шпиона судорожно дернулось и обмякло. Гамма хладнокровно отер ладони куском грубой ткани, закинул труп на плечо с пугающей для его худощавого телосложения легкостью и тенью выскользнул в распахнутое окно. Меньше чем через четверть часа бездыханное тело уже покоилось на илистом дне глубокого пруда в заброшенном крыле Павильона Красоты. На рассвете патрульная стража непременно решит, что какой-то нерасторопный евнух просто поскользнулся на заросших мхом камнях.

По возвращении Ань неслышно юркнул на свою циновку и вновь замедлил пульс до идеального ритма спящего человека.

Около трех часов ночи Тан Юй проснулся от пересохшего горла. Сделав несколько жадных глотков прохладной воды прямо из кувшина, он заметил узкую полоску лунного серебра, прорвавшую полумрак коридора. Альфа бесшумно ступил на холодный пол и подошел ближе. Ли Ань безмятежно спал, уткнувшись носом в собственные колени и свернувшись в крошечный, дрожащий комочек. Грубый дорожный плащ давно сполз на плиты, оставив худые плечи слуги совершенно беззащитными перед ночной сыростью.

В груди Тан Юя шевельнулось странное чувство: смесь вины и необъяснимой теплоты. Этот юноша готов был спать на голых камнях, лишь бы верно охранять его покой. Альфа вернулся к ложу, подхватил тяжелое стеганое одеяло на лисьем меху и, стараясь ступать бесшумно, осторожно набросил его на спящего слугу.

Ань во сне лишь повел плечами и глубже зарылся носом в ткань, инстинктивно потянувшись к согревающему кокону сандала, но глаз не открыл. По крайней мере, так показалось господину.

В памяти молодого полководца вдруг всплыл эпизод из прошлого. Тогда ему было всего четырнадцать, он до кровавых мозолей махал тренировочным мечом на заднем дворе, раз за разом ловя на себе восхищенный, сияющий взгляд маленького Аня, который совершенно не умел прятаться в кустах жасмина.

— Спи, — едва слышно выдохнул Тан Юй, невесомо касаясь жестковатых волос мальчишки. — Больше не нужно прятаться в кустах, чтобы смотреть на мой меч. Теперь я сам стану твоим щитом.

Он выпрямился и ушел за ширму. Впервые за долгие годы во дворце Тан Юй точно знал: за его спиной есть кто-то безраздельно преданный.

В полутемном коридоре лишь редкое завывание ветра в черепице крыш да далекий ритмичный перестук колотушек во Внешнем дворе напоминали о течении времени.

Ли Ань лежал на циновке совершенно неподвижно. Он резко подтянул колени к груди, сжавшись в комок, и затаил дыхание. Подаренное Третьим принцем одеяло плотно окутывало его со всех сторон. Ткань все еще хранила обжигающее тепло чужого тела.

Но проблема крылась отнюдь не в согревающем мехе. Вещь была насквозь, до последней нитки, пропитана сандалом — густым, горячим феромоном альфы.

Раньше Ань мог без малейших усилий игнорировать любые, даже самые агрессивные запахи. Его природа гаммы, жестко задавленная тренировками Гавани и годами маскировки, делала его неуязвимым. Он читал феромоны могущественных полководцев и привлекательных омег как открытую книгу, оставаясь для них самих глухой, холодной стеной, абсолютным слепым пятном.

Но именно сейчас эта идеальная броня дала фатальную трещину.

Сандал Тан Юя не просто касался рецепторов. Он въедливо просачивался глубже, агрессивно впитывался под кожу, проникал в самую кровь. В нем безошибочно читалась нота холодной стали, которая теперь словно раскаленной иглой ввинчивалась в нервные окончания и отзывалась чем-то невероятно древним, диким и глубоко спящим в самом центре существа Аня. Феромон сработал как идеально подогнанный ключ к намертво заржавевшему замку.

«Нет… нет-нет-нет, только не сейчас… умоляю, только не это…» — в нарастающей, липкой панике забилось в голове юноши. Он вцепился побелевшими пальцами в край ткани.

Мир запахов, через который Ань всегда воспринимал реальность куда острее, чем через зрение, внезапно поплыл и задрожал. Обыденные ароматы ночного дворца — сухое старое дерево балок, многовековая пыль в щелях плит, сырость тумана — безжалостно стерлись, сметенные одной превосходящей силой.

Остался лишь пульсирующий, вездесущий сандал. Он властно, почти жестоко требовал немедленного ответа от своей пары.

В груди гаммы с ревом вспыхнул первобытный жар. Это совершенно не походило на лихорадочную слабость или помутнение рассудка, как при течке у податливых, безвольных омег. Этот жар тек по напряженным венам жидким огнем, мучительно выкручивая суставы и перестраивая каждую клетку натренированного тела. Началось неумолимое Цветение.

Тотальный процесс, о котором в тайных свитках Гавани писали с одинаковой долей благоговейного трепета и животного ужаса. Редчайший, почти мифический сдвиг. Встретив единственного, Истинного Альфу, гамма мучительно и кроваво перековывает собственную суть, чтобы стать для него идеальным, равноценным противовесом.

Ли Ань судорожно, с тихим свистом выдохнул, с головой зарываясь в лисий мех в тщетной попытке спрятаться. Но сандал проник повсюду. Обоняние обострилось до критического предела, принося уже не дискомфорт, а острую физическую боль: каждый новый вдох резал легкие, как битое стекло. Инстинкт, крепко спавший все эти годы, взвился на дыбы. Он яростно требовал, умолял немедленно выпустить наружу свой собственный аромат горной лаванды, чтобы успокоить мечущегося за дверью альфу, сбалансировать его тяжелое присутствие, остудить его смертоносную сталь в своей хрустальной воде.

Сквозь горькую, тошнотворную мазь из болотной полыни и дегтя, которой Ань из года в год маскировал себя под ничтожного бету, упрямо и неудержимо начал пробиваться он. Его истинный, первозданный запах. Феромон, которого он сам никогда в жизни не чувствовал в полной мере.

Горная лаванда после затяжного ледяного дождя.

Но это не была покорная, приторно-сладкая цветочная нега, свойственная большинству изнеженных омег. На первый, поверхностный вдох эта лаванда казалась невероятно нежной, звеняще-чистой, успокаивающе прохладной, как вода в высокогорном ручье. Глупец, уловивший лишь этот тонкий шлейф, мог бы по роковой ошибке принять Аня за редчайшую омегу-драгоценность.

Но стоило вдохнуть аромат чуть глубже, как под обманчиво нежными цветами с глухим лязгом обнажалась беспощадная сталь. Резкая, вибрирующая нота абсолютного контроля, подавляющего превосходства и скрытой силы. Она ничем не уступала мощи закаленного в боях альфы. Это был феромон существа, стоящего вне привычной пищевой цепи, способного с одинаковой легкостью как дарить новую жизнь, так и хладнокровно отнимать ее.

Ань распахнул глаза. В полумраке каменного коридора этот вырывающийся наружу запах казался ему оглушительным, словно удары набатного колокола.

«Юй-гэ… ты сам запустил Цветение», — юноша скорчился на жесткой плетенке, его тело била крупная дрожь от переполнявшей мышцы первобытной энергии. — «Ты единственный человек в мире, кто смог разбудить меня. Мой Истинный».

Осознание этого неоспоримого факта выбило остатки кислорода из горящих легких. Быть гаммой означало быть универсальным творцом, венцом творения. Но выносить и подарить жизнь самому… природа гамм была пугающе избирательна. Подобное было возможно исключительно от Истинного Альфы. И теперь всё естество Ли Аня надрывно выло о том, что этот единственный воин, его предначертанная судьба, его неминуемая погибель и спасение, спокойно спит прямо за этой хлипкой дверью.

Окажись сейчас поблизости любой дворцовый стражник, он бы просто лишился рассудка от чудовищного противоречия: манящая, кристально чистая лаванда свела бы его инстинкты с ума, вызвав неконтролируемую похоть, а стальная, давящая база гаммы мгновенно поставила бы несчастного на колени, полностью парализовав волю и вжимая лицом в камни.

Но самое страшное — это Тан Лянь. Если безупречный нюх Второго принца уловит хоть каплю этого аромата, хитроумный омега мгновенно поймет, какое непобедимое оружие по чистой случайности попало в руки Тан Юя. Их обоих безжалостно уничтожат задолго до того, как процесс успеет завершиться.

Ли Ань, сильно пошатываясь и цепляясь трясущимися руками за стену, с огромным трудом поднялся на ноги. Тяжелое одеяло соскользнуло с его худых плеч на пол, лишая последней защиты. Ему нужно было немедленно, любой ценой уйти в темноту. Полностью раствориться. Добраться до своего заветного тайника, пока он еще хоть как-то способен контролировать собственное тело.

Обычные, дешевые подавители, которые горстями глотают омеги, здесь не помогут — они просто бесследно сгорят в этом первобытном пламени за секунду. Ему жизненно необходим был «Холодный пепел» — строжайше запрещенный, смертоносный яд теневых лекарей. Только эта отвратительная дрянь способна заморозить начавшееся Цветение гаммы полностью, вновь заковав прохладную горную лаванду и сталь обратно в ледяные, разрывающие плоть цепи.

Ань бросил последний взгляд на закрытую деревянную дверь спальни. Запах сандала тянул его назад с такой гравитационной силой, что на глазах невольно выступили злые, беспомощные слезы. Инстинкт настойчиво предлагал идеальный, нерушимый симбиоз, в котором первобытная мощь альфы и расчетливая мудрость гаммы слились бы воедино, создав тандем, способный поставить на колени всю Империю.

«Прости меня, Юй-гэ. Твоему сандалу придется подождать. Твоя гамма пока останется в тени, даже если это убьет меня на месте».

Ли Ань выскользнул в раскрытое окно. Он скрылся в ночных коридорах Запретного города, двигаясь резкими, ломаными рывками, как сломанная марионетка. Но даже при всей своей сноровке он оставлял за собой быстро тающий, но невероятно яркий шлейф: аромат ледяного дождя, распустившихся цветов и обнаженного, готового к бою клинка.

Ночной сад Внутреннего двора тяжело дышал гнилой сыростью и запахом опавших листьев. Слуга, задыхаясь от бега и сжигающего внутренности жара, наконец добрался до старой, узловатой глицинии у заброшенной западной стены. Его тело буквально сгорало заживо. Аромат лаванды и стали бесконтрольно рвался наружу, плотно затапливая пространство вокруг дерева. Если бы здесь оказался хоть один альфа, он бы мгновенно пал ниц, подставив беззащитное горло.

Но Ань был совершенно один. Дрожащими, сбитыми в кровь пальцами, путаясь в грязных бинтах, он отчаянно разрыл влажную, холодную землю у самых корней и вытащил небольшой, истлевший кожаный сверток.

Внутри лежал «Холодный пепел». Рецепт, который когда-то стоил ему нескольких лет полноценной жизни и невыносимых, ежедневных мук обучения в тайной Гавани.

Корень ядовитого горного аконита. Мелко истолченная, жженая человеческая кость. Пепел черной, одурманивающей конопли. Эта дьявольская смесь была изначально предназначена для того, чтобы полностью уничтожать любой запах, превращая человека в абсолютную пустоту. Но для гаммы, находящейся в активной, бушующей стадии Цветения, выпить это было равносильно заливанию раскаленного добела, только что выкованного меча чаном ледяной воды. Металл мог попросту треснуть, разорвав сердце своего глупого носителя.

Ли Ань не мог позволить себе развести даже крошечный огонь, чтобы сварить отвар по всем правилам — свет и дым немедленно привлекли бы ночной дозор. Он высыпал сухие травы и пепел в крошечную фарфоровую ступку, трясущейся рукой плеснул ледяной воды из походной фляги и принялся яростно растирать всё пестиком. Получилась черная, густая, маслянистая жижа. Концентрированная вонь дегтя, старой крови и гниения ударила в нос, заставляя желудок болезненно сжаться, а к горлу немедленно подступила тошнота.

«Спи, моя горная лаванда. Умри, моя сталь», — мысленно приказал себе юноша, зажмуриваясь до цветных кругов.

Он поднес край чаши к пересохшим, потрескавшимся губам и влил в себя всё до последней капли в три огромных, судорожных глотка.

Вкус был похож на жидкую, свернувшуюся ржавчину, щедро смешанную с сырой землей. В первые секунды не произошло абсолютно ничего. Только мертвенный холод в желудке. А затем…

Цветение внутри него с размаху, на полном скаку врезалось в глухую стену аконита.

Ань с глухим хрипом рухнул на колени, впиваясь скрюченными пальцами во влажную землю сада. Его выгнуло неестественной, пугающей дугой. Из разодранного горла вырвался беззвучный, разрывающий легкие крик. Яд начал методично, миллиметр за миллиметром, сковывать его живую, пульсирующую природу. Лаванда внутри него стремительно сжималась, чернела, густо покрываясь мертвым, колючим инеем. Стальная воля гаммы превращалась в хрупкое, мертвое стекло, которое ломалось на тысячи мелких осколков, немилосердно режущих вены изнутри.

Сердце судорожно сжалось. Замедлило свой бешеный ход.

Удар… долгая, мучительная пауза… слабый, булькающий удар…

Когда Ли Ань нашел в себе силы разжать окоченевшие пальцы и поднять тяжелую голову, луна уже надежно скрылась за густыми тучами. Его кожа приобрела мертвенно-серый, землистый оттенок, а обкусанные до крови губы посинели, как у речного утопленника. От прекрасного, возвышенного аромата Истинной пары не осталось ни малейшего следа. Теперь от него разило тяжелой, смертельной болезнью, едкой полынью и мертвым пеплом. Он снова стал никем. Пустым, дурно пахнущим местом.

Шатаясь, словно поднятый из свежей могилы призрак, волоча свинцовые ноги по каменным плитам, Ань вернулся к дверям покоев Тан Юя. Каждое движение давалось ценой нечеловеческих усилий, зрение сузилось до одной крошечной темной точки. Он рухнул на свою жесткую циновку и с огромным трудом, непослушными руками натянул на себя пахнущее сандалом одеяло. Теперь этот чужой запах казался ему отталкивающе холодным и бесконечно недосягаемым.

Закрыв глаза, Ли Ань провалился в тяжелый, беспамятный мрак, даже не зная, суждено ли ему проснуться следующим утром.

Рассвет над Запретным городом в то хмурое утро не принес ни тепла, ни света. Он вползал в бесконечные анфилады дворцовых покоев тяжелым, промозглым туманом.

Когда Тан Юй резким рывком распахнул резные створки своей спальни, его внутренний альфа уже находился в состоянии предельного, болезненного напряжения. Принц почти не сомкнул глаз. Весь остаток ночи его навязчиво преследовало фантомное ощущение невосполнимой потери, словно у него заживо вырвали кусок легких.

Его потемневший от тревоги взгляд тут же упал на пол у порога.

— Ань-эр?.. — голос Тан Юя сорвался, превратившись в глухой, едва слышный хрип.

Полководец, не раз хладнокровно шагавший по колено в чужой крови на северных границах, физически почувствовал, как похолодело в груди. Юноша лежал на циновке, скрючившись в неестественной, изломанной позе. Его лицо, наполовину скрытое густым мехом, было бледнее самого дешевого белого нефрита, а выступившая испарина на лбу в тусклом сером свете казалась коркой льда.

Тан Юй в два широких прыжка преодолел расстояние и рухнул на колени, совершенно не заботясь о чистоте парадного халата. Он судорожно коснулся тонкой шеи слуги. Кожа была ледяной, неподатливой. Никакой весенней свежести. Никакой дразнящей тайны. Только отвратительная, тяжелая горечь, запах жженой кости, гниющих трав и старого пепла. Запах чистой смерти, который заставил могущественный сандал тревожно, почти жалобно сжаться.

— Стража! — взревел господин. Этот первобытный рык альфы, полный неприкрытой паники, ударил в стены так, что гулко задрожало эхо. — Лекаря Чжо ко мне! Немедленно!

Тан Юй отшвырнул тяжелое одеяло, подхватил легкое, безвольное тело на руки и бережно уложил на свою огромную кровать. Ань ничего не весил — он казался пустой, выпотрошенной оболочкой.

Лекарь Чжо влетел в покои, тяжело отдуваясь. На старике был простой, застиранный суконный халат, насквозь пропахший камфорой, крепким спиртом и застарелой кровью. В мозолистых руках он волок тяжелую кожаную сумку — ту самую, с которой прошел три крупные военные кампании, вытаскивая стонущих генералов из-под вражеских стрел.

— Ваше Высочество, свет! Дайте больше света! — отрывисто скомандовал старик, бесцеремонно оттесняя принца от ложа. Никаких церемоний, сейчас именно он был здесь главным.

Чжо не стал тратить драгоценное время на долгие, осторожные прощупывания. Он грубо разорвал ворот рубахи пациента, приложил ухо прямо к худой грудной клетке, затем оттянул посиневшее нижнее веко юноши и с силой надавил на ногтевую пластину на его большом пальце. Белое пятно под ногтем так и не порозовело.

— Демоны побери… — грязно выругался лекарь сквозь стиснутые зубы. — Сердце бьется раз в десять вдохов. Кровь стоит. Он уходит, мой принц. У него глубочайший шок, словно он замерзает насмерть в снегах, хотя в комнате тепло.

— Делай что-нибудь, Чжо! — рыкнул Тан Юй, нависая над лекарем темной скалой.

— Делаю!

Старик распахнул потертую сумку. Никаких изящных, расписных шкатулок. Он достал толстую серебряную иглу размером с вязальную спицу, быстро прокалил ее над пламенем свечи и без малейших колебаний вогнал под ноготь мизинца Ли Аня, а затем вторую — точно в болезненную точку над верхней губой. Это был предельно жестокий прием походных лекарей: заставить угасающую искру жизни вспыхнуть в ответ на нестерпимую боль.

Слуга даже не вздрогнул. Аконит мертвой хваткой держал оцепенение.

— Не берет, — Чжо торопливо вытер пот со лба суконным рукавом. — Значит, будем жечь изнутри.

Лекарь достал темный стеклянный бутылек.

— Держите ему челюсть, господин. Сильно. Иначе он просто откусит себе язык.

Тан Юй сел на край кровати и железной, непоколебимой хваткой зафиксировал голову и подбородок Аня. Лекарь влил в пересохшее горло густую, черную как смоль жидкость. Это был «Огонь всадника» — чудовищный экстракт из дикого имбиря, жгучего красного перца и концентрированной эфедры, которым на фронте поили раненых солдат перед ампутацией конечностей без наркоза. Эта адская смесь могла заставить биться сердце даже у полутрупа.

Чжо начал жестко, со всей старческой силой растирать грудную клетку Аня, буквально продавливая ребра, разгоняя застоявшуюся кровь руками.

— Давай, паршивец. Дыши. Я зашивал кишки, вываленные прямо на грязную землю, ты у меня от какой-то невидимой дряни не помрешь! Дыши кому сказал!

И снадобье сработало. Экстракт эфедры и перца сокрушительным ударом обрушился на скованный аконитом организм. Ань дернулся, сильно выгибаясь дугой под руками Тан Юя, и издал жуткий, сипящий хрип, судорожно втягивая порцию воздуха.

Лекарь отступил на шаг, тяжело дыша.

— Жить будет. Кризис миновал. Но он выжат досуха. Его желудок и жилы словно залили кипящим свинцом. Что бы он ни съел или ни выпил до этого — это едва не отправило его к предкам.

Чжо подошел к столу, ополоснул дрожащие руки в тазу с водой и достал из кармана застиранного халата лоскут плотного черного шелка.

— А теперь о главном, мой принц. Я закончил проверку.

Старик развернул ткань. На ней лежали три зеленых осколка нефрита.

— Это «Снег в сумерках». Редчайший, баснословно дорогой яд с Севера. Он не обрывает жизнь сразу. При долгом, постоянном контакте с кожей он постепенно разжижает кровь. Матушка-Императрица медленно угасал лишь потому, что его сердце качало отравленную воду.

Тан Юй оперся сжатыми кулаками о подлокотники кресла, и дерево под его руками жалобно треснуло. Его сандал моментально изменился — из панически-тревожного он стал плотным, обжигающим, пропитанным яяростью.

— Полгода… — голос принца звучал пугающе ровно. — Полгода мои братья улыбались мне в лицо и методично травили Матушку-Императрицу.

— Если бы не этот неуклюжий мальчишка, — Чжо кивнул в сторону спящего Аня, — отравленный омега не пережил бы эту зиму. Разбив нефрит, он просто перерезал нить этой ловушки.

Тан Юй медленно повернул голову к кровати.

Его холодный разум полководца отказывался признавать очевидное. Хрупкий, вечно дрожащий юноша одним нелепым падением разрушил план, который два хитроумных принца выстраивали долгие месяцы. В самом центре этой смертельной паутины неподвижно лежал жалкий, полуживой слуга.

«Небеса определенно ведут свою собственную игру, — с тяжелым вздохом подумал Юй, разглядывая серое лицо Аня. — Тан Лянь вечно ищет скрытые смыслы, но этот мальчишка слишком слаб и жалок, чтобы служить чьим-то клинком. Боги явно хранят его, чтобы он своей нелепостью оберегал мою семью».

Внутренний альфа Тан Юя сейчас был на удивление тихо. Он чувствовал лишь острую необходимость защитить это крошечное существо, которое так удачно подворачивается под ноги заклятым врагам.

Под жестким действием отвара Ань начал приходить в себя. Его черные ресницы мелко дрогнули, и он с трудом приоткрыл мутные глаза. Аконит надежно сковывал его истинную природу, но сердце, щедро подстегнутое эфедрой, уже билось ровно.

— Г-господин… — прохрипел гамма, привычно вжимая голову в худые плечи и пытаясь сжаться в комок. — Умоляю, простите… я испачкал вашу чистую постель… я опять всё испортил…

Тан Юй плавно опустился на край кровати. Его мозолистая рука осторожно легла поверх забинтованных пальцев юноши.

— Тише, Ань-эр, — тембр принца оставался глубоким, а феромон мягким коконом окутал подопечного. — Никто тебя не тронет.

Альфа посмотрел прямо в покрасневшие глаза слуги. Взгляд командира был до краев полон тяжелой, искренней благодарности, от которой убийце внутри Аня стало почти совестно за свой спектакль.

— Ты разбил заколку и спас жизнь моему родителю, — негромко произнес Тан Юй, собственными руками давая слуге самую безопасную легенду. — Лекарь Чжо говорит, ты просто отравился чем-то на кухне, у тебя слишком слабое сердце. Ты мой счастливый талисман, Ань-эр. Глупый, неуклюжий, но приносящий удачу.

Господин ободряюще сжал его ледяные пальцы.

— Спи и поправляйся. Никто больше не посмеет причинить тебе боль.

Ань, всё еще по-настоящему дрожа от чудовищной слабости, шмыгнул носом и позволил одинокой слезе скатиться по щеке. Безупречное, непробиваемое прикрытие было создано.

На Запретный город опустились густые сумерки. Воздух стремительно остывал, но напряжение, витавшее над императорскими павильонами, только усиливалось.

Третий принц сменил повседневные одежды на темное, расшитое тусклым серебряным драконом ханьфу, поверх которого был плотно затянут легкий кожаный доспех. Его шаг был чеканным, размеренным, а тяжелый аромат сандала стелился по каменным плитам, безжалостно подавляя волю встречных стражников. Альфа шел отнюдь не с визитом вежливости. Он шел на охоту.

Ли Ань семенил следом, плотно кутаясь в серый суконный плащ. После ударной дозы «Холодного пепла» и отвара Чжо юноша чувствовал себя так, словно по нему прошлась кованая конница. Тени под глазами стали иссиня-черными, кожа упорно сохраняла жутковатый восковой оттенок. Каждое движение давалось с неимоверным трудом — аконит превращал горячую кровь в густой ледяной сироп.

Но разум Тени оставался острым, как отточенный клинок. Гамма безошибочно чувствовал каждый косой взгляд евнухов, улавливал каждый шорох за спиной.

Впереди показался Павильон Чистого Лотоса.

В отличие от строгой обители полководца, резиденция Второго принца утопала в роскоши. Вдоль вымощенных белоснежным камнем дорожек горели фонари из расписной слюды, а в воздухе стоял стерильный, вымороженный аромат белого лотоса. Для обостренного обоняния Аня этот запах сейчас был изощренной пыткой. Его подавленная природа глухо ворочалась под ледяной коркой яда, инстинктивно реагируя на присутствие сильного омеги.

Стража у высоких резных дверей попыталась скрестить алебарды, но Тан Юй даже не замедлил шаг. Один лишь короткий всплеск его яростного феромона заставил гвардейцев побледнеть, задохнуться и поспешно отступить, опустив оружие.

Альфа резким ударом сапога распахнул двери.

Внутри павильона царил полумрак, густо пахло редкими благовониями. Тан Лянь сидел за низким столиком из драгоценного красного дерева, невозмутимо разливая чай по крошечным фарфоровым чашам. На нем были струящиеся многослойные шелка цвета ночного неба. Лицо Чистого Лотоса казалось высеченным из идеального куска белого нефрита.

— Юй-гэ, — интриган даже не поднял глаз от изящного чайника. — Врываться в покои старшего брата без доклада… Кажется, северные гарнизоны окончательно вытравили из тебя остатки столичных манер. Садись. Редчайшая «Белая игла», собранная на рассвете, как раз заварилась.

Тан Юй подошел к столу, но садиться не стал. Он достал из шкатулки сверток черного шелка и с силой бросил его прямо на бамбуковую доску для чаепития. Сверток зловеще звякнул.

— Я пришел не пить чай, Лянь, — голос альфы был низким, ощутимо вибрирующим от ярости. — Я принес тебе подарок. Точнее, вернул то, что по праву принадлежит тебе.

Тан Лянь плавным движением отставил чайник. Его ухоженные пальцы потянулись к шелку. Он брезгливо развернул плотную ткань, и теплый свет свечей тускло отразился от трех острых, мертвенно-зеленых осколков нефрита.

Запах стерильного лотоса в комнате дрогнул, потеряв свежесть. В нем явственно проступила резкая, кисловатая нота стоячей отравленной воды. Омега безошибочно узнал свою работу.

— Какая нелепая жалость, — Второй принц подцепил один осколок длинным ногтем, мастерски изображая глубокую скуку. — Любимая заколка Матушки-Императрицы. Разве этот кусок нефрита стоит того, чтобы устраивать здесь сцены, брат?

— Этот кусок насквозь пропитан «Снегом в сумерках», — отчеканил Тан Юй, наклоняясь ближе, упираясь сжатыми кулаками в стол. — Полгода. Полгода ты и наш Четвертый брат методично кристаллизовали кровь моего родителя, превращая ее в лед. Ты фальшиво улыбался мне на императорских банкетах, Лянь, точно зная, что его сердце медленно останавливается.

Тан Лянь медленно поднял взгляд. Хрупкая иллюзия братской привязанности спала окончательно, обнажив холодную ярость.

— Я совершенно не понимаю, о чем ты говоришь, Третий брат, — мягко, вкрадчиво произнес омега, но в его голосе зазвенела чистая сталь. — Если у тебя есть реальные доказательства против Четвертого принца — иди в Императорский суд. Но не смей приходить в мой дом и бросать мне в лицо грязные обвинения. Я — Второй принц Империи. Ты не имеешь права…

— Я имею полное право перерезать тебе горло прямо здесь, и никто из твоих ручных шавок не успеет даже пискнуть, — Тан Юй обрушил свой тяжелый сандаловый феромон на интригана с такой физической мощью, что тот инстинктивно вжался в шелковые подушки, задыхаясь от давления. — Но смерть — это слишком просто для тебя. Я пришел сказать тебе, что правила игры навсегда изменились.

Полководец выпрямился и сделал властный жест рукой, даже не оглядываясь.

— Ань-эр, подойди.

Ли Ань, всё это время безмолвно стоявший у дверей и привычно сливавшийся с глубокими тенями, сделал несколько неверных, шаркающих шагов вперед. От юноши несло аконитом, холодным потом, старой кровью и тяжелой, заразной болезнью. Этот гнилостный шлейф был настолько чужеродным в идеальном, благоухающем павильоне, что Тан Лянь брезгливо прикрыл нос расшитым рукавом.

— Твоя ручная больная крыса всё еще жива? — процедил омега, с откровенной ненавистью глядя на слугу.

— Эта «крыса», — Тан Юй защищающе опустил горячую ладонь на худенькое плечо Аня, заставляя того испуганно вздрогнуть, — разбила твой выверенный план. Я объявляю Павильон Осенних Ив и абсолютно всех моих людей неприкосновенными. Любой, кто приблизится к Матушке-Императрице или к моему помощнику, умрет долгой и мучительной смертью.

Тан Лянь перевел колючий взгляд с яростного лица брата на крупно дрожащего Ли Аня. Омега прищурился. Его чуткое обоняние отчаянно пыталось пробиться сквозь тошнотворную вонь «Холодного пепла», силясь найти хоть жалкую каплю горной лаванды, запах которой он безуспешно искал при их первой встрече. Но запрещенный аконит работал безупречно. Слуга выглядел как смертельно больной, ни на что не годный бета. Никакой скрытой угрозы. Лишь нелепое недоразумение.

Гамма мгновенно поймал этот оценивающий взгляд. Тан Лянь начал всерьез сомневаться. Нужно было срочно закрепить этот образ жалкого раба, заодно наказав Второго принца за его высокомерие.

Аконит и так жестоко сковывал движения, но Ань заставил себя сделать вид, что ноги его окончательно не держат. Он громко всхлипнул и сильно покачнулся, слепо хватаясь забинтованными руками за воздух.

— М-мой принц… мне так плохо… здесь пахнет слишком… сладко, меня сейчас стошнит… — прохрипел Ань и завалился вперед, падая прямо на низкий чайный столик.

Его рука с размаху ударила по краю бамбукового подноса.

Драгоценный чайник из белой глины, расписанный сусальным золотом, с жалобным звоном слетел на пол и разлетелся на десятки крошечных черепков. Крутой кипяток редчайшей «Белой иглы» щедро окатил безупречные индиговые шелка Тан Ляня.

Омега резко вскочил, издав короткий, сдавленный выдох чистой ярости.

— Грязное животное! Мои шелка!

— Ой! Простите! Умоляю, простите, Ваше Высочество! — Ань предельно неуклюже плюхнулся на колени, пытаясь трясущимися руками собрать осколки, но на деле лишь еще больше размазывая влажные, обжигающие чайные листья по бесценным коврам. — У меня сильно закружилась голова! Я такой неловкий, пощадите!

Тан Юй даже не дрогнул. Уголок его губ едва заметно дернулся вверх, выдавая глубокое, мрачное удовлетворение. Он железной хваткой потянул подопечного за воротник плаща, рывком поднимая на ноги.

— Нам пора, Лянь. Моему слуге дурно от твоего гостеприимства, — альфа развернулся к выходу, надежно укрывая Аня своей широкой спиной. — Осколки заколки можешь оставить себе. На долгую память о твоем провале.

На следующее утро, когда сырой туман еще не успел рассеяться над изогнутыми крышами Запретного города, воздух разорвал сухой звон натянутой тетивы.

Императорское стрельбище находилось в восточной части Внешнего двора. Тан Жуй, Четвертый принц, уже был там. В отличие от расчетливого, ледяного Тан Ляня, Жуй был альфой, но альфой суетливым, нервным и откровенно трусливым. От него постоянно несло тяжелым мускусом и сладковатым ароматом тростникового сахара — запахом, который должен был маскировать его неуверенность. Он раз за разом злобно пускал оперенные стрелы в мишень, раздраженно ругаясь сквозь зубы, когда они ложились далеко от центра.

Звук тяжелых, подчеркнуто ритмичных шагов заставил его испуганно обернуться.

Тан Юй неумолимо шел по влажному газону. В руке он крепко сжимал свой знаменитый боевой лук из черного рога. Позади него, послушно волоча по земле тяжелый кожаный колчан со стрелами, семенил Ли Ань. Юноша всё еще выглядел как бледная, бескровная тень, но слепо следовал за своим командиром.

— Юй-гэ! — Тан Жуй поспешно натянул на лицо фальшивую, мелко дрожащую улыбку, хотя его аромат мгновенно прокис запахом прогорклого табака от липкого страха при виде брата-полководца. — Я думал, ты отлеживаешься в покоях после похода. Как здоровье Матушки-Императрицы?

Тан Юй остановился ровно в пяти шагах. Его лицо казалось высеченным из камня.

— Матушке гораздо лучше, Жуй. Драгоценная заколка, которую ты ему подарил, к сожалению, разбилась. Мой слуга оказался чересчур неловким. Но как только этот нефрит покинул его волосы, к нему чудесным образом вернулся цвет лица. Лекарь Чжо назвал эту метаморфозу «Снегом в сумерках».

Четвертый принц побледнел. Пальцы судорожно стиснули древко лука.

— Юй-гэ, ты… ты в чем меня обвиняешь? Я ничего не знал! Это просто подарок! Лянь сказал… то есть, я сам купил его на рынке!

Тан Юй, не сводя с брата тяжелого взгляда, протянул руку назад. Ли Ань привычным движением вложил в его ладонь стрелу.

Ночью Ань, превозмогая ломающую кости боль от яда, подготовился: он срезал со стрелы оперение и надломил древко у самого наконечника.

Полководец плавно наложил изувеченную стрелу на тетиву. Но целился он не в мишень. Стальное острие смотрело прямо в грудь Тан Жуя.

Запах Четвертого принца окончательно превратился в кислый пот паники. Он попятился, с грохотом споткнулся о стойку с оружием и с жалким вскриком рухнул на мокрую траву, закрывая голову руками.

— Не надо! Юй-гэ, умоляю!

Тан Юй легко натянул тугую тетиву до уха и разжал пальцы.

Стрела без оперения с воем рассекла воздух. Из-за сломанного древка она пошла по кривой траектории, просвистела в миллиметре от щеки Жуя, с треском сорвала с его волос шелковую ленту и вонзилась в деревянный столб позади.

Трусливый принц сидел на земле, часто и жалко дыша.

Тан Юй опустил лук.

— Сломанная стрела никогда не летит прямо, Жуй. Запомни это. Если еще хоть раз позволишь Ляню использовать себя против моей семьи… я не промахнусь.

Альфа развернулся, небрежно швырнув лук застывшему гвардейцу.

— Пошли, Ань-эр. От запаха чужой трусости тошнит.

Полуденное солнце раскалило черепицу дворца, но Ли Аня бил крупный озноб.

Тан Юй отбыл на закрытый совет в Военное Министерство, приказав своему «болезненному талисману» отлеживаться и не попадаться никому на глаза. Но гамма не мог позволить себе отдых.

Время истекало.

«Холодный пепел» начал терять силу. Природа гаммы, разбуженная ночным Цветением и близостью Истинного Альфы, оказалась слишком сильной. Она приспособилась. Ань чувствовал, как под ледяной коркой аконита в венах снова закипает жар. В животе свернулся тугой, болезненный узел — внутренние органы начинали отказывать, не выдержав смертельной битвы между ядом и пробуждающейся кровью. Его тело превратилось в поле боя.

Если он не получит антидот Гавани до наступления ночи, горная лаванда и сталь прорвут плотину. Запах Цветения затопит павильон, и тогда смерть от рук императорских палачей покажется милосердием.

Дрожащими пальцами юноша оторвал крошечный клочок рисовой бумаги от старого свитка. Чернил в его каморке не водилось, да они и не требовались. Он поднес к губам указательный палец, нашел ссадину и без колебаний впился в нее зубами, прокусывая до свежей крови.

Кровь была неестественно густой от яда. Выдавив каплю, он быстро начертил символ черного лотоса. «Критическое Цветение. Нужен Лунный Шелк». Скатал бумажку в тугой шарик и спрятал под грязный бинт на левом запястье. Затем подхватил корзину с окровавленными после лекаря тряпками и, шатаясь, вышел во двор.

Путь до Хозяйственного двора казался бесконечным. Каждое движение отдавалось тупой болью в суставах. Ань волок ноги, отыгрывая полуживого раба, но разум убийцы фиксировал всё. Двое евнухов Второго принца у южной стены. Патруль на мосту. Острый запах жареного мяса с кухонь, от которого желудок скрутило спазмом.

Наконец, впереди показались разбухшие дубовые двери Императорской Прачечной.

Внутри царило удушающее пекло. Воздух был влажным и невыносимо горячим. Медные чаны кипели на открытых очагах. Едкий запах дешевого мыльного корня, щелочи и грязного шелка мгновенно забил обоняние. Для Аня, чьи чувства были обострены Цветением, это было сродни погружению головы в кипяток.

Он сделал судорожный вдох, силой воли подавляя тошноту, и направился в самый темный угол, где в клубах пара стирали одежды низших слуг.

Там, склонившись над корытом, стояла Матушка Мэн.

Никто во всем Запретном городе не подозревал, что эта сгорбленная старуха — «Слепой Паук», главная связная и координатор теневой сети Гавани в столице.

Ань подошел ближе и с громким стуком опустил корзину на скользкий каменный пол.

— Матушка… — прохрипел он, низко кланяясь. — Господин Третий принц приказал… сжечь эти тряпки или отстирать…

Матушка Мэн медленно разогнулась. Вода с ее разъеденных щелочью рук закапала на камни. Она посмотрела на юношу тусклыми, слезящимися от пара глазами. Но под этой старческой пеленой скрывался цепкий, оценивающий взгляд. Одно короткое движение зрачков — и она просканировала его с головы до ног. Серая кожа, посиневшие губы, а главное — едва уловимый сквозь вонь мыльного корня мертвенный шлейф «Холодного пепла».

Она всё поняла за долю секунды. Гамма в активном Цветении, пытающийся заглушить процесс запрещенным ядом, чтобы не выдать себя.

— Бросай сюда, криворукий! — сварливо рявкнула старуха, для вида замахиваясь на него мокрой тряпкой. — Ходят тут всякие, только под ногами путаются! Вываливай живо!

Ань испуганно вжал голову в плечи. Руки крупно дрожали, когда он перехватил корзину. В тот момент, когда он вываливал окровавленные бинты в густую пену, его левая рука на миг коснулась края корыта.

Движение было быстрым и текучим. Большой палец юноши сдвинул грязный бинт, и крошечный шарик рисовой бумаги беззвучно скользнул в пену, прямо под воспаленные пальцы старухи.

Матушка Мэн тут же накрыла его мокрой тканью, продолжая ворчать:

— Пшел вон, заморыш! Передай своему господину, к вечеру всё будет чисто! И не топчи мне тут!

Ань снова низко поклонился, спотыкаясь и пятясь назад.

— С-спасибо, матушка…

Он развернулся и побрел к выходу. Шарик передан. Механизм запущен. Теперь его жизнь в руках Гавани. Сработают быстро — ночью он получит «Шелк». Нет — к рассвету лекарь Чжо констатирует остановку сердца.

Густой пар прачечной надежно скрывал происходящее у корыт.

Матушка Мэн, не прерывая стирки, швырнула окровавленные бинты в кипяток. Ее изуродованные пальцы с ювелирной ловкостью выудили из пены шарик бумаги. Разворачивать сразу не стала — незаметным движением сунула за щеку, туда, где не хватало зубов. И еще два часа яростно терла грязный шелк, срывая голос на служанок.

Только когда прозвучал гонг, возвещающий о перерыве, старуха ушла в сырой чулан для хранения мыльного корня.

Убедившись, что вокруг только крысы, Матушка Мэн выплюнула шарик на ладонь. Осторожно развернула размокшую бумагу.

Темная от яда кровь. Лишь символ черного лотоса.

Тусклый взгляд старухи внезапно стал острым. Она поднесла бумагу к носу и втянула влажный воздух. Сквозь запах щелочи пробился едва заметный аромат. Не лаванда — аконит надежно её заблокировал. Это был запах старой стали и песка. Подпись Четырнадцатого. Их самого молодого, но самого опасного выпускника.

«Гамма в активном Цветении. В самом центре дворца. Прямо под боком у боевого альфы», — Матушка Мэн прикрыла глаза, и по сгорбленной спине, несмотря на жару, пробежал холодок.

Если Цветение прорвется, если альфа почует истинный запах пары и потеряет контроль, погибнет не только юноша. Гвардия перероет весь дворец, найдет след, и вся законспирированная сеть Гавани будет выжжена дотла.

Действовать нужно было немедленно.

Матушка Мэн достала из складок юбки полую деревянную бирку, какими помечали корзины с чистым бельем. Свернула обрывок бумаги в новый тугой рулончик, спрятала в бирку и запечатала каплей воска.

Затем уверенно вышла в шумный двор, где уже собирались грузчики.

— Эй, хромой! — скрипуче крикнула старуха, швыряя бирку в спину молодому евнуху. — Белье для стражи Южных ворот! Шевели ногами, пока я тебе их не переломала!

Евнух покорно поклонился, на лету перехватив деревяшку, и поднял тяжелую корзину. Он был вторым звеном.

Нить паутины потянулась сквозь дворцовые коридоры. Евнух миновал три поста охраны, растворяясь в толпе таких же серых, безликих слуг. У Южных ворот он оставил корзину с биркой прямо возле караулки.

Через десять минут бирку незаметно смахнул в широкий рукав капитан стражи, наклонившись поправить завязки на сапоге. Третье звено.

Капитан сменился с дежурства на закате. Он вышел за пределы Запретного города и растворился в шумном, пропахшем жареным мясом и нечистотами Внешнем городе. В узком переулке, даже не сбавляя шага, он бросил мелкую монету в деревянную миску слепого нищего. Под медью легла крошечная бирка.

Четвертое звено.

Нищий мгновенно сжал дерево в кулаке. Как только тяжелые шаги офицера стихли за углом, старик поднялся. Слепец уверенно петлял в лабиринте трущоб, пока не добрался до пересохшего колодца, ведущего в старую сеть сточных вод.

Там, глубоко под землей, куда не проникал грохот столицы, располагалась Гавань. Сердце Братства Гамм.

Здесь пахло сырой землей, ядовитыми травами и заточенной сталью. В просторном зале, освещенном тусклым светом масляных ламп, за массивным каменным столом сидел Глава Гавани, Тан Мин. Его лицо скрывала глухая деревянная маска без прорезей для глаз. Зрение ему заменяло абсолютное обоняние.

Нищий бесшумно подошел к столу и положил на камень расколотую бирку с окровавленным обрывком бумаги.

Тан Мин взял послание тонкими пальцами. Ему не нужно было смотреть на символы. Он просто поднес бумагу к лицу.

— Четырнадцатый, — его голос прозвучал тихо, как сухой шелест, но феромон старой туши и стылой крови неуловимо утяжелил воздух в зале. — «Холодный пепел» перестал действовать. Он цветет.

Тени, в которых замерли десятки агентов Гавани, казалось, сгустились еще плотнее. Каждый из убийц понимал, что означает Цветение в непосредственной близости от альфы. Это инстинкт, который невозможно сломать никакой силой воли.

— Ему нужен «Лунный шелк», — Тан Мин поднялся.

Он подошел к тайнику в каменной стене и вслепую выстроил символы на бронзовых дисках замка. Тяжелая дверца со скрежетом отворилась. Внутри, на черном бархате, лежало всего три хрустальных флакона с густой, серебристой жидкостью. Это был самый ценный и сложный алхимический состав Гавани.

Глава вынул один флакон.

— Тень Семь.

Из мрака выступил щуплый юноша. Его лицо было настолько невыразительным, что его невозможно было бы вспомнить, даже разглядывая в упор.

— Ты пройдешь во Внутренний двор. Внедрение — помощник лекаря Чжо. Сегодня ночью у Четырнадцатого начнется критический спазм, яд начнет рвать его изнутри. Старика вызовут в покои Третьего принца. Ты пойдешь с ним.

Тан Мин вложил холодный хрусталь в руку агента.

— Влей это ему в рот любой ценой. «Шелк» запечатает Цветение и спрячет истинный запах даже от самого сильного альфы.

Тень Семь коротко кивнул, пряча флакон в рукав.

— А если я опоздаю, Мастер? Если альфа уже учует его природу или Четырнадцатый умрет от токсина до моего прихода?

Деревянная маска Тан Мина осталась бесстрастной, но тон стал жестким, не терпящим возражений.

— Если альфа узнает, кто он такой — Четырнадцатый станет угрозой для всей Гавани. Если он будет мертв — он навсегда останется нашей тайной. В обоих случаях… ты не должен позволить императорским лекарям вскрыть его тело. Ты сожжешь покои Третьего принца дотла вместе со всеми, кто будет внутри. Исполнять.