Спящий "Священный Лис" и игры Гавани.

В то время как Запретный город захлебывался в чесночном саду, мистическом трепете и глухих шепотках о сошедшем с небес божестве, глубоко под его каменными фундаментами, в сырых недрах Гавани, царил вечный, незыблемый мрак. Здесь не было места ни сказкам, ни богам — только холодный расчет и сталь.

Глава Братства стоял у огромной, высеченной прямо в полу каменной карты столицы, заложив руки за спину. Его гладкая деревянная маска была неподвижно обращена к Павильону Осенних Ив, словно он сквозь толщу земли и камня мог разглядеть каждую фигуру на этой шахматной доске.

С тихим шорохом, похожим на шелест крыльев летучей мыши, словно соткавшись из самого сквозняка, из вентиляционной шахты скользнула вниз Тень Двенадцать. Лучшая разведчица Гавани бесшумно приземлилась на каменный пол, даже не подняв пыли. От ее темных одежд сегодня пахло не привычной гарью пожарищ или железом чужой крови, а дешевым рыночным чаем, пылью восточных кварталов и... чем-то до тошноты нелепым, кисло-сладким.

Она приблизилась к каменному столу и плавно опустилась на одно колено.

— Глава, — голос Двенадцатой, обычно лишенный любых эмоций, сухой и четкий, на этот раз едва заметно вибрировал от сдерживаемого напряжения. И, возможно, от легкого, тщательно скрываемого недоумения. — Утренний доклад из Внешнего и Внутреннего дворов. Ситуация... вышла из-под контроля. Но совершенно не так, как мы предполагали в наших худших прогнозах.

Из густых теней медленно выступила Матушка Мэн, тяжело опираясь на свою узловатую палку. Ее изрезанное глубокими морщинами лицо напряглось, предчувствуя беду.

— Супруга Су нанесла новый удар? Тан Лянь перехватил инициативу и нашел доказательства? Говори, Двенадцать! Не тяни!

— Никак нет, Матушка, — разведчица подняла взгляд на невыразительную деревянную маску Главы. — Поверхность просто сошла с ума. Целиком и полностью.

Двенадцатая запустила руку в глубокий карман своего походного плаща и выложила на полированный гранитный стол крошечный, дешевый стеклянный флакон, заткнутый грубой корковой пробкой. Внутри плескалась мутная, розоватая жидкость с плавающим в ней мелким мусором и какой-то пылью.

Глава Братства медленно склонил голову, изучая предмет.

— Что это? Новый изощренный яд с Севера?

— Это, Глава, — Двенадцатая позволила себе небольшую паузу, собираясь с духом, — вода, в которой ночью мыли лицо Четырнадцатому. Обыкновенная мыльная вода с примесью его крови и пота. Евнух Бао украл таз из покоев Третьего принца. Сейчас на рынках Нижнего города это продается по пять серебряных монет за каплю. Ее называют «Золотая Слеза Осенней Ивы». Говорят, это чистейший эликсир бессмертия.

Матушка Мэн поперхнулась застоявшимся воздухом подземелья, закашлявшись так сильно и надрывно, что ей пришлось опереться обеими руками на палку, чтобы не упасть.

— Эликсир... чего?! Из грязной воды, в которую мой ученик плевал кровью, умирая от аконита?!

— Именно так, — невозмутимо, но с каменным лицом продолжила разведчица. — В прачечной началось форменное безумие. Служанка Сяо Линь нашла остатки «Лунного шелка» на полу, и теперь весь Двор гудит о том, что Четырнадцатый — это древний Святой Белый Лис во плоти. Они верят, что он не разбил нефритовую заколку, а уничтожил ее своим священным дыханием, чтобы спасти Вторую Императрицу от древнего проклятия. Слуги тайком собирают сушеных кузнечиков, чтобы нести их к порогу Третьего принца в качестве подношений лесным духам.

Глава Братства медленно, двумя длинными, бледными пальцами, взял флакон со стола. Он поднес его к лицу, внимательно всматриваясь в мутную жижу, в которой одиноко плавал кусочек размокшего листа лечебной мяты.

И вдруг под высокими сводами подземелья раздался звук, от которого по спине Матушки Мэн и закаленной Двенадцатой пробежал ледяной холодок.

Глава смеялся.

Сухой, каркающий смешок сорвался с его губ. Слишком резкий, слишком непривычный, пугающий, как будто смеяться этот человек отвык много десятков лет назад.

— Святой Лис... — прошелестел Глава, опуская флакон обратно на каменную столешницу. — Великие Небеса, какие же они непроходимые идиоты. Мы годами выстраиваем сложнейшие теневые схемы, мы тратим тысячи золотых на подкуп, яды, шантаж и вербовку... А им достаточно показать блестящую лужу на грязном полу, чтобы они сами добровольно воздвигли алтарь для бесправного раба.

— Глава, это смертельно опасно, — прохрипела Матушка Мэн, хмуря густые седые брови. — Если Четырнадцатый станет центром внимания всего Запретного города, каждый его шаг, каждый вдох будут разглядывать под пристальным взором сотен глаз. Его маскировка Гаммы под такой лупой...

— Его маскировка теперь абсолютна и идеальна, Мэн! — резко оборвал её Глава, и неожиданный смех мгновенно оборвался, сменившись холодной, расчетливой и торжествующей жёсткостью. — Никто не станет искать в нём притаившегося элитного убийцу или редкую Гамму, если уже решил, что перед ним могущественный дух леса. Суеверие закрывает глаза лучше любого парализующего яда. Слепая вера — самый прочный щит. Но и это ещё не всё, верно, Двенадцать? Что предпринял цепной пёс Третьего принца?

Двенадцатая низко опустила голову, словно боясь, что ее следующие слова сочтут за откровенное издевательство над здравым смыслом Братства.

— Командир Чжао Фэн конфисковал весь неприкосновенный запас дикого горного чеснока с Главной Императорской кухни. Он лично обвесил им каждый вход, каждую щель и каждое окно в Павильоне Осенних Ив. Запах стоит такой, что птицы на лету замертво падают с крыш. Он сделал это совершенно серьезно, чтобы «выкурить злых духов и защитить святого».

Матушка Мэн медленно, словно у нее разом подкосились ноги, опустилась на каменный табурет. Старая прачка, прошедшая через нечеловеческие пытки, лично ломавшая кости рекрутам и видевшая реки крови, сидела и смотрела в пустоту, не в силах переварить абсурдный масштаб этого дворцового безумия. Она предполагала, что театральная игра Мэй поможет отвести глаза, но чтобы все зашло настолько далеко? Нет, даже в ее старой, искушенной интригами голове это никак не укладывалось.

Глава Братства стремительно подошел к карте Запретного города и с силой вонзил черный сигнальный флажок прямо в центр Павильона Осенних Ив, пробив камень.

— Идеально. Просто безупречно, — произнес он, и в его сухом голосе звучало искреннее, почти благоговейное восхищение. — Вы понимаете, что своими руками сделал этот прямолинейный, тупоголовый вояка Чжао Фэн? Аконит мог дать сбой. Искусственный барьер «Лунного шелка» мог выветриться раньше времени. Если бы Тан Юй или любой другой проклятый Альфа подошел слишком близко и уловил хоть крошечную, слабую ноту горной лаванды Четырнадцатого... мы бы в одночасье потеряли всё. Нас бы стерли в порошок.

Глава широким жестом обвел рукой высеченную карту.

— Но теперь этот Павильон — неприступная, непроницаемая обонятельная крепость. Дикий чеснок перебьет любой феромон, будь то нежная лаванда, агрессивный сандал, стерильный лотос или хоть сам Императорский тяжелый агар! Чжао Фэн своими же руками создал для Четырнадцатого идеальный, вонючий купол, в котором тот может спокойно восстанавливаться после яда, не боясь быть раскрытым даже самыми чуткими ищейками.

Глава заложил руки за спину и медленно, мерным шагом прошелся вдоль огромной карты.

— Они сами делают за нас нашу грязную работу. Вторая Императрица... — Глава на мгновение замолчал, его деревянная маска чуть склонилась набок, словно он сквозь землю прислушивался к мыслям этого далекого, безупречного интригана в белых шелках. — Он не имеет ни малейшего представления об истинной сути происходящего. Но его слепая материнская любовь, его паранойя и животный инстинкт защиты сослужили нам великую службу. Он выстроил для своего сына и нашего агента превосходную, непробиваемую броню, думая лишь о выживании своей семьи в этом змеином гнезде.

— Он передал Тан Юю компромат на Четвертого принца, — четко вставила Двенадцатая. — Супруга Су теперь на коротком поводке и под полным контролем.

— Превосходно, — удовлетворенно кивнул Глава. — Сяо думает, что он расставляет фигуры на доске. Он защищает своего Дракона и того слабого щенка, что спас ему жизнь. Пусть Императрица и дальше свято считает, что это он дергает за все ниточки. Пусть он бросает разъяренного, ослепленного гневом Тан Юя на Четвертого принца. Это подарит нам идеальную дымовую завесу для дальнейших маневров.

Глава резко, как бросающаяся змея, повернулся к разведчице. Его феромон снова стал привычно давящим, ледяным и хищным.

— Слушай мой приказ. Немедленно отправь наших людей в Нижний город. Скупите всю эту помойную воду — каждую каплю, каждый флакон этой «Золотой Слезы».

— Скупить, Глава? — искренне удивилась вышколенная разведчица, приподняв брови. — Зачем нам тратить тайное золото Братства на грязную воду из таза?

— Затем, чтобы создать искусственный дефицит! — рявкнул Глава, ударив кулаком по каменному столу с такой силой, что флакон подпрыгнул. — Чем меньше её будет на рынке, тем выше взлетит цена и тем крепче, тем фанатичнее в неё поверят! Если зажравшиеся городские вельможи и глупые наложницы хотят пить грязную воду из-под таза нашего агента — пусть пьют, мы им поможем. Мы начнём аккуратно подмешивать в неё крошечные дозы стимулирующих трав нашего лекаря. Люди почувствуют прилив сил, жар в крови и решат, что сила Святого Лиса абсолютно настоящая. Мы сделаем из Четырнадцатого живое божество в глазах столичной черни. А когда придет наше время ударить… вся столица, от нищих до аристократов, покорно встанет на колени перед нашим «Святым Лисом».

Он посмотрел в непроглядную темноту туннеля — туда, где в густых тенях молча ждали приказа другие элитные агенты Братства.

— Передайте Седьмому: пусть ни в коем случае не мешает слухам. Пусть их кормит. Если нужно — пусть сегодня же ночью тайком разбросает белую шерсть по коврам и подушкам Павильона. Пусть принцы грызут и режут друг друга за власть, пока их собственные слуги молятся на нашу Гамму.

Матушка Мэн тяжело, со свистом вздохнула, глядя на дешевый флакон с грязной водой. Теперь эта мутная жижа казалась ей самым опасным и непредсказуемым оружием во всем их богатом арсенале.

— Мальчишка должен был стать незаметной серой тенью, пылью под ногами. А стал ослепительным солнцем в центре дворца. Это солнце сожжёт его, Глава.

— Если сгорит, Мэн, значит, был недостаточно крепок для наших целей, — холодно и безжалостно отрезал Глава, отворачиваясь обратно к карте. — Братство Гамм не плачет по развеянному пеплу. Мы куём из него новые Империи.

Немного помолчав, оценивая масштаб начавшейся истерии, он, не поворачивая головы, бросил всем присутствующим:

— Нет. Одного Седьмого там будет мало. Устроим им спектакль получше, раз они так жаждут чудес. Тень — это не только острый кинжал во тьме. Это ловко пущенный шёпот в толпе. Брошенная невзначай серебряная монета. Случайный сквозняк, что переворачивает нужную страницу в книге судеб.

Приказ Главы Гавани мгновенно прошёл по сырым подземельям, и отлаженный, смертоносный механизм Братства пришёл в движение. Гаммы-агенты, годами учившиеся убивать одним касанием, терпеть нечеловеческую боль и растворяться во мраке без следа, получили самую странную и оттого не менее виртуозную и трудную задачу в своей жизни: стать невидимыми режиссерами повального дворцового безумия.

В Нижнем городе, где кривые улицы всегда были покрыты слоем липкой грязи, а в спертом воздухе вечно висел кислый запах дешёвого рисового вина, пота и немытых тел, стояла неприметная, покосившаяся чайная «Слепой Дракон».

Именно туда, озираясь по сторонам, вороватый купец Лао Ши притащил тяжелую корзину с первыми наспех закупоренными флаконами «Золотой Слезы Осенней Ивы». Он ещё не успел толком разложить свой сомнительный товар на липком столе, как к нему вальяжно подсел тучный, богато одетый торговец редкими благовониями с Юга. Под личиной неповоротливого, потеющего толстяка скрывалась Тень Четыре — один из лучших мастеров маскировки и подчинения чужой воли в Братстве.

Четвёртый действовал быстро, напористо и грубо. Не торгуясь и не прицениваясь, он высыпал на стол целую горсть чистого звенящего серебра и небрежно забрал все флаконы с мутной водой, в которой плавали хлопья перхоти и пылинки пепла.

— Беру всё, — пробасил он, сверкнув фальшивыми массивными золотыми кольцами на толстых пальцах. — И буду платить вдвое больше за каждую новую партию, которую ты сможешь достать. Мой господин на Юге страдает от хвори и жаждет прикоснуться к силе Святого Лиса. Деньги не имеют значения.

Лао Ши едва не задохнулся от нахлынувшей жадности, его глаза загорелись лихорадочным огнем. Слух о том, что безумно богатые южане скупают «Слезу» за бешеные деньги, разлетелся по гудящему рынку быстрее смертоносной чумы. Цена на грязную воду из-под Ли Аня в течение часа взлетела до небес.

Но Четвёртый не просто тупо скупал воду. Скрывшись в арендованных подвалах чайной, он аккуратно, с ювелирной точностью вскрывал флаконы и добавлял в каждый ровно по одной капле концентрированной настойки женьшеня, толчёного рога носорога и редкого огненного корня — сильного, но краткого бодрящего снадобья, которым Гавань пользовалась в долгих, изматывающих ночных переходах.

На следующий день старый, покрытый язвами немощный нищий на площади, которому какой-то шутник ради смеха дал глоток этой воды, вдруг выпрямился, отбросил свои костыли и в экстазе протанцевал по улице, со слезами крича о божественном исцелении. Толпа вокруг взревела, люди падали на колени, рыдая и вознося молитвы. Чёрный рынок окончательно потерял голову. За «Золотую Слезу» уже были готовы резать глотки в подворотнях, а щуплый Ли Ань в умах столичных простолюдинов окончательно и бесповоротно стал спасительным божеством во плоти.

Тем временем во Внешнем дворе Запретного города Тень Девять искусно плела свою незаметную паутину. Девятый уже три года преданно служил десятником в элитной Императорской гвардии — это был суровый, покрытый жуткими шрамами ветеран, чьему тяжелому слову молодые рекруты верили больше, чем напыщенным приказам генералов.

Вечером, когда продрогший караул грелся у дымящей жаровни возле каменных казарм, Девятый задумчиво, ритмично точил свой длинный меч, молча слушая, как молодые, неопытные солдаты глупо посмеиваются над Диким Псом Чжао Фэном и его нелепой чесночной одержимостью.

— Смеётесь, безмозглые щенки, потому что слепы, — низким, рокочущим голосом прервал их веселье Тень Девять. Он с силой вонзил мерцающий клинок в деревянную колоду и наклонился к огню — пляшущие тени на его лице сложились в жёсткую, почти звериную маску.

Солдаты мгновенно притихли, чувствуя исходящую от ветерана первобытную жуть.

— Думаете, командир Чжао Фэн, прошедший сотни битв, просто с ума сошёл на старости лет? — Девятый презрительно сплюнул в шипящие угли. — Я стоял в оцеплении у Павильона Осенних Ив в ту самую ночь. Видел все своими глазами. Этот худой мальчишка-слуга… он не просто так выжил после яда, от которого слоны дохнут. Воздух вокруг него на моих глазах шёл плотной рябью, как над раскаленным песком.

Он понизил голос до пугающего, хриплого шёпота, и гвардейцы, забыв о субординации, сами пододвинулись ближе к жаровне.

— Вторая Императрица был в смертельной опасности. А этот Лис… он поглотил древнее проклятие нефрита. Северный аконит вырвался наружу чистым, обжигающим ледяным пламенем. Если бы командир Чжао, храни его предки, не обвесил весь периметр диким горным чесноком — сильнейшим янским огненным корнем, что сдерживает тёмную силу, — Павильон сейчас светился бы в темноте жутким светом, а мы с вами уже харкали бы кровью. Чеснок — не блажь старика. Это наш единственный щит. Святой Лис прямо сейчас набирается сил, и Чжао Фэн отчаянно прячет его божественное сияние от чужих глаз, чтобы не ослепить нас.

Молодые гвардейцы разом побледнели. Кто-то судорожно сглотнул, кто-то дрожащими пальцами потянулся к защитным амулетам на шее. Глупые насмешки над Диким Псом мгновенно оборвались. На их место пришёл глубокий суеверный, почти благоговейный первобытный страх. Теперь вся Императорская гвардия сама была готова втайне закупать чеснок на своё скромное жалованье — лишь бы сдержать «тлетворное дыхание» просыпающегося белого лиса.

Но самый тонкий, самый дерзкий штрих в этой картине должна была нанести Тень Девятнадцать. Это был один из самых молодых и талантливых агентов Братства: невысокий, невероятно гибкий юноша, чьим непревзойденным мастерством было входить в любые, даже самые охраняемые закрытые покои без единого звука.

Глубокой ночью, когда Тан Юй, кипя от ярости, ушёл громить покои Четвёртого принца, а Вторая Императрица грациозно удалился в свой личный павильон, Девятнадцатый скользнул по крутой черепичной крыше Павильона Осенних Ив. Он двигался беззвучно, как падающий лист, почти не имея веса. Даже обильно и повсеместно развешанный Чжао Фэном пахучий чеснок не вынудил его чихнуть — агенты Гавани умели держать свое тело и рефлексы в железной узде.

Осторожно отодвинув крайнюю черепицу, Девятнадцатый на прочной шелковой нити спустился прямо в темные покои, где на широкой кровати спал Ли Ань.

В самом темном углу комнаты, тихо, методично растирая лечебные травы в каменной ступке, сидел Тень Семь. Седьмой даже не поднял головы на незваного гостя, но его пальцы на миг замерли, отбивая по краю каменной ступки едва слышный, понятный только им ритм:

«Чисто. Спящий под сильным успокоительным. Внешняя стража за дверью сменилась ровно минуту назад».

Девятнадцатый едва заметно кивнул из темноты, подтверждая приказ. Он замер, словно призрак, над широкой императорской кроватью, где, свернувшись калачиком под тяжёлыми собольими мехами, крепко спал ничего не подозревающий Четырнадцатый.

Агент ловко достал из крошечного кожаного кисета на поясе несколько пучков длинной, ослепительно белоснежной шерсти — она слабо, почти мистически блестела в пробивающемся лунном свете. Это была шерсть редчайшего северного снежного лиса, специально и за огромные деньги привезенная из глубокой сокровищницы Братства.

Девятнадцатый осторожно, словно благословляя, рассыпал пучки по бархатному краю подушки Ли Аня, словно выпавший снег. Пару тонких волосков нарочито небрежно уронил на дорогой ковер у кровати. Один, самый длинный белый волос аккуратно зацепил за воротник ночной рубашки спящего.

Работа была ювелирной и абсолютно чистой. Оставив неопровержимое вещественное доказательство набирающего силу мифа, Девятнадцатый подтянулся на нити, втянулся обратно в зияющее отверстие в потолке, вернул черепицу на место и растворился в ночи — будто его здесь никогда и не было.

Тень Семь, вновь оставшись один в удушливой чесночной тишине, бросил короткий, пронизанный холодом взгляд на белую шерсть, сказочно блестевшую на темном шёлке подушек. Завтра утром, когда пугливые служанки придут менять воду или когда вернётся взвинченный Тан Юй, они обязательно это увидят. И тогда даже самые упрямые, закоренелые скептики Запретного города падут ниц и преклонятся перед ожившей легендой.

Смертоносный Гамма Ли Ань, обученный убивать без колебаний, был надёжно, и совершенно нелепо, спрятан под белоснежной пушистой шкурой сказочного зверя. И история еще покажет, что самые великие тайны Империи охраняются не сталью, а глупостью тех, кто верит в магию охотнее, чем в расчет. Хаос стал осязаемым, и Гавань крепко держала каждую его натянутую нить.

Дворец Небесной Чистоты, личная резиденция могущественного Императора Тан Яо, казался абсолютно вымершим. Тяжелая аура абсолютной власти давила так, что вся многочисленная прислуга, от младших уборщиков до элитной личной охраны, вжималась в глубокие ниши, сливаясь со стенами, и старалась лишний раз не дышать, чтобы не привлечь внимание Владыки.

В самом центре огромного, богато убранного кабинета, за массивным столом, целиком вырезанным из куска чёрного нефрита, сидел Тан Яо. Он методично, с пугающим, сухим хрустом ломал в своих сильных пальцах дорогие бамбуковые кисти, мрачно слушая доклады о загадочном пожаре в Нижнем городе и свежем трупе мёртвого евнуха в колодце.

Главный евнух Шэнь — старая, сгорбленная седая тень, умудрившаяся пережить трех жестоких императоров благодаря своему абсолютному слуху и виртуозному умению ходить по лезвию ножа, — стоял перед императорским столом на коленях, низко, покорно опустив голову. Его лоб упирался в холодный полированный пол, а по дряблой спине под дорогим расшитым шёлком крупными каплями катился ледяной пот животного страха.

У Шэня в это утро была самая страшная, самая неблагодарная задача в его долгой жизни. Ему нужно было доложить Владыке Поднебесной не о дерзком заговоре, не о подброшенных ядах и не о мятежном движении войск. Ему нужно было на полном серьезе доложить… сказку.

— Ты молчишь слишком громко, Шэнь. — Голос Тан Яо прокатился по кабинету низко, подобно отдаленному грому, и пламя высоких свечей в бронзовых напольных треножниках тревожно дрогнуло. — Дикий Пёс Чжао Фэн нашел какую-то улику на пепелище. Истеричная Супруга Су трусливо заперлась в своих покоях. Мой Второй сын Лянь плетет интриги, словно паук, а Третий — в бешенстве громит дворец брата. Что ещё ты скрываешь от меня? Говори, пока твой поганый язык всё ещё на месте.

Евнух Шэнь судорожно сглотнул вязкую слюну, не смея даже на дюйм поднять глаз от черного нефрита.

— Ваше Императорское Величество… Донесения, поступившие из Павильона Осенних Ив… Они… они выходят за всякие рамки здравого смысла и понимания. Я не посмел бы оскорблять ваш утонченный слух этими деревенскими бреднями, если бы они уже не захлестнули весь Запретный город словно цунами и не выплеснулись на широкие улицы столицы.

Тан Яо перестал ломать бамбуковую кисть. В огромном кабинете стало тихо, так угрожающе тихо, что слышно было только легкое потрескивание тления свечных фитилей.

— Что еще натворил этот никчемный щенок? — сквозь зубы процедил Император. Его недавняя угроза отрубить наглому мальчишке руки всё ещё была в силе. — Разбил очередную древнюю реликвию? Или мой несдержанный Тан Юй наконец убил кого-то из-за него?

В безжалостных глазах правителя плескались тысячелетняя усталость и глубокое, укоренившееся недоверие ко всем окружающим.

Евнух Шэнь снова сглотнул.

— Хуже, о великий Владыка, — жалобно пропищал он, буквально вжимаясь в твердый пол. — Весь дворец, от поварих до гвардейцев, искренне считает, что он — снизошедшее божество.

Густая соболиная бровь Императора медленно, недоверчиво поползла вверх. Запах агрессивного, доминирующего Альфы стал почти невыносимым, физически обжигая старые лёгкие распластанного евнуха.

— Объяснись. Сейчас же, пока я не приказал сварить тебя заживо.

— Сегодня на рассвете… перепуганные служанки обнаружили на полу в приёмной Третьего принца мерцающий след неизвестной неопознанной серебристой жидкости. Как лесной пожар, пошёл слух, что болезненный мальчишка Ли Ань — это перерождённый Святой Белый Лис. Вся чернь, все слуги искренне верят: он не разбил драгоценную нефритовую заколку по своей неуклюжести, а героически принял её проклятие на себя и очистил смертельный яд своим «божественным дыханием», чтобы защитить Вторую Императрицу.

Император медленно откинулся на высокую резную спинку своего трона, переваривая услышанное.

— Белый Лис? В моём собственном дворце? Вы все там перепились забродившим рисовым отваром на кухне?!

— Я бы тоже так подумал, о мудрейший Владыка! — в панике зачастил Шэнь, всерьез боясь, что его казнят прямо на этом месте за ересь. — Но ведь командир Чжао Фэн… Он лично конфисковал весь неприкосновенный стратегический запас дикого чеснока с Императорских кухонь. Лично, своими руками обвесил им весь Павильон Осенних Ив. Он упрямо утверждает, что это необходимо для «борьбы с прорвавшейся тёмной силой». А полчаса назад… дежурные служанки меняли постель в покоях Ли Аня. Они с благоговением принесли это.

Трясущейся, как осенний лист, рукой евнух достал из-за пазухи небольшую бархатную подушечку. На ней, контрастируя с красной тканью, лежал длинный, сверкающий белоснежный волос — шерсть северного лиса, виртуозно подброшенная Тенью Девятнадцать.

— Они с криками нашли целые пучки этой сияющей шерсти прямо на его подушке, Ваше Величество, — прошептал Шэнь, сам наполовину веря в чудо. — А в Нижнем городе… грязную воду из-под утренних умываний Ли Аня торгаши продают по пять серебряных монет за крошечную каплю. Они гордо называют ее «Золотой Слезой». Якобы сегодня утром она на глазах у толпы исцелила безнадежно парализованного нищего на главной площади. Люди в городе уже начинают массово молиться, обращаясь лицом в сторону Павильона Осенних Ив.

Тан Яо неотрывно смотрел на сверкающий белый волос. Он не смеялся, как Глава невидимой Гавани. В отличие от слепой, легковерной черни, Император был гениальным стратегом и безжалостным, хладнокровным политиком. Внезапная мистика ни на секунду не затуманила его острый разум, напротив, она его лишь обострила.

Он быстро, отсекая все лишнее, сложил части этой нелепой, абсурдной головоломки, выстраивая пугающую и, как ему сейчас абсолютно четко казалось, совершенно ясную политическую картину.

— Встань, Шэнь, — ледяным, не терпящим возражений тоном приказал Тан Яо.

Евнух, пошатываясь от слабости в коленях, медленно поднялся.

— Вы, скудоумные, действительно думаете, что это чудеса? Думаете, великие духи предков спустились с небес, чтобы забавляться с нами? — Император резко поднялся, угрожающе нависая над столом. Его глубокий голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Идиоты. Все вы — кучка слепых, бесполезных идиотов. Это никакое не чудо. Это самая наглая, самая дерзкая политическая игра, какую я видел в этих стенах за двадцать лет своего правления!

Тан Яо нервными, широкими шагами заходил по кабинету. Тяжёлый парадный плащ с золотыми, расшитыми нитями драконами тяжело и угрожающе шелестел за его спиной.

— Подумай своим скудным, плебейским умом, Шэнь! Кому в этом змеином гнезде выгодно сделать этого бесполезного мальчишку священным и неприкасаемым? Кому жизненно выгодно, чтобы любая моя попытка наказать его вызвала кровавый бунт в Нижнем городе и опасный ропот среди суеверной, вооруженной гвардии?!

Евнух стремительно побледнел, осознавая политическую подоплеку.

— В-вы полагаете… это дело рук Третьего принца?

— Тан Юй — прямолинейный, твердолобый рубака. До такого изящного театра он в жизни бы не додумался. Он привык решать все свои проблемы мечом и кровью, — безапелляционно отрезал Император, останавливаясь у высокого окна, выходящего во Внутренний двор. Его тяжелый взгляд ушёл далеко в сторону роскошного павильона Второй Императрицы. — Но его обожаемая «матушка»… Вторая Императрица.

Тан Яо опасно прищурился. В его темных глазах вспыхнуло странное, извращенное уважение, идущее рука об руку со всепоглощающим гневом.

— Вторая Императрица всегда был непревзойденным гением интриг. Он, словно ястреб, увидел, что мой Тан Юй непозволительно сильно привязался к этому рабу. Увидел, что я в гневе готов казнить мальчишку за малейшую, пустяковую провинность. И что он сделал? Он не стал унижаться и просить у меня милости. Он просто и гениально сделал из этого жалкого заморыша живого народного идола! Искусно подброшенная шерсть на рассвете. Заранее подкупленный нищий-актер на площади. Умело запущенные слухи в прачечной через верных людей… А этот недалекий Чжао Фэн со своим вонючим чесноком, сам того совершенно не понимая, идеально ему подыграл, выстроив плотное оцепление, чтобы никто из посторонних не подобрался к мальчишке и не разоблачил этот грандиозный обман!

Император с такой силой ударил кулаком по чёрному нефриту подоконника, что по камню пошла едва заметная трещина.

— Вторая Императрица виртуозно выстроил вокруг моего сына и его жалкого слуги невидимый щит из фанатичного народного обожания и первобытного страха перед Небесами. Если я сейчас, поддавшись гневу, отрублю этому фальшивому «Лису» руки, как я обещал, то меня немедленно назовут жестоким тираном, прогневавшим духов и навлекшим беду. Нижний город взорвется бунтом, преданная гвардия в страхе падёт духом и может не выполнить приказ. Изящный ход. Поистине блестящий, дьявольский ход.

Тан Яо резко повернулся к замершему, словно статуя, евнуху. Феромон Альфы стал не просто тяжёлым — он давил так, что у старого Шэня болезненно заложило уши.

— Слушай мой непреложный приказ. Мальчишку и пальцем не трогать. Никаких ночных арестов. Никаких допросов в застенках Дознания. Пусть себе спокойно сидит в своём непробиваемом чесночном куполе. Я не стану подыгрывать Сяо в этом дешевом фарсе и настраивать тупую чернь против собственного трона.

— С-слушаюсь, Ваше Величество, — Шэнь поспешно, глубоко поклонился, искренне радуясь, что смертельный гнев Владыки сегодня прошёл мимо его головы. — Но что нам делать с этой возмутительной торговлей «снадобьем» на рынках?

— Пусть продают хоть конский навоз из-под его сапог, — презрительно, с усмешкой бросил Император. — Чем сильнее и масштабнее они раздувают эту сказку, тем громче и болезненнее она в итоге рухнет. Но Вторая Императрица — далеко не единственный паук в этой банке, кто тянет нити. Тан Лянь и Супруга Су так просто это поражение не оставят. Когда до них дойдет, что их хваленый северный яд не сработал, а их главная мишень стала всеобщим божеством… они неминуемо ошибутся. Ослепленные завистью, они попытаются убить «Лиса» в открытую.

Тан Яо твердым шагом подошёл к своему столу, вытащил из резной стойки новую бамбуковую кисть и глубоко обмакнул её в густые красные чернила.

— Удвой скрытую теневую охрану вокруг Павильона Осенних Ив, Шэнь. Но не для того, чтобы защищать этого никчемного мальчишку. А для того, чтобы мертвой хваткой схватить за руку того, кто придет за ним следующим. Мы используем этого фальшивого лиса как идеальную, притягательную приманку для настоящих дворцовых крыс. И когда этот капкан с треском захлопнется… я лично сдеру с них эту «божественную шерсть» вместе со шкурой. Ступай!

Павильон Чистого Лотоса.

Здесь даже случайный ветер, казалось, безукоризненно подчинялся строгим правилам дворцового этикета. Второй принц Тан Лянь, воплощение изящества, сидел за низким столиком, всецело отдавшись каллиграфии. Его кисть плавно, с идеальным нажимом выводила сложный иероглиф «Спокойствие».

Из-за полупрозрачной, расписанной журавлями слюдяной ширмы бесшумно выскользнула тёмная фигура. Один из Безликих — начальник глубоко законспирированной личной шпионской сети Второго принца — плавно опустился на колени, не смея поднять глаз на своего господина.

— Ваше Высочество, — голос шпиона был до предела глухим и напряжённым, выдавая плохие вести. — Поступили новые сведения о ситуации в Павильоне Осенних Ив.

Тан Лянь даже не оторвал сосредоточенного взгляда от тонкой рисовой бумаги. Его кисть уверенно довела последнюю, безупречную черту.

— Говори. Тан Юй наконец-то успокоился и посадил своего карманного зверька на короткую цепь?

— Никак нет, Ваше Высочество. Положение… кардинально изменилось.

Безликий нервно сглотнул, достал из широкого рукава черной одежды два предмета и почтительно, на вытянутых трясущихся руках, положил их на самый край безупречного стола Второго принца.

Тан Лянь медленно поднял свои темные глаза. На полированном, сверкающем красном дереве лежал крошечный, отвратительно грязный стеклянный флакон с кривой корковой пробкой — внутри плескалась мутная вода, в которой плавали хлопья перхоти. Рядом лежал длинный, сверкающий белоснежный волос. Его идеальный мир, выстроенный на безупречной логике и тончайших политических манипуляциях, только что столкнулся с чем-то грязным и необъяснимым.

Омега изящно, с брезгливостью изогнул идеальную бровь.

— Что за отвратительный мусор ты притащил на мой стол?

— Этот флакон, Ваше Высочество, прямо сейчас продают на рынках в Нижнем городе по пять серебряных монет за каплю. Глупая чернь зовёт его «Золотой Слезой». Это обычная вода, в которой умывался личный слуга Третьего принца — Ли Ань.

Тан Лянь замер, словно пораженный молнией. Изящная рука, тянувшаяся к нефритовой чаше с кристально чистой водой для промывки кисти, так и повисла в воздухе.

— Вода из-под грязного раба? За пять серебряных? Ты в своем уме?

— Это истинная правда, мой принц. — Безликий склонил голову ещё ниже, почти касаясь пола, уже чуя нарастающий гнев господина. — Слуги во Внутреннем дворе с самого рассвета распустили сумасшедший слух. Они с пеной у рта утверждают, будто этот жалкий четырнадцатилетний мальчишка — истинное перерождение Святого Белого Лиса. Что он героически принял смертельный яд Второй Императрицы на себя и обезвредил его своим божественным дыханием. А этот белый волос… сегодня рано утром доверенные служанки с криками нашли целые пучки такой шерсти на его подушках.

Тан Лянь медленно, с выражением крайнего омерзения, подцепил белый волос двумя длинными, ухоженными ногтями, поднёс к глазам и внимательно, придирчиво рассмотрел его на свет. Затем он перевёл немигающий, тяжелый взгляд на флакон с грязной водой.

Безупречный, выверенный аромат стерильного лотоса в покоях внезапно дрогнул, словно треснувшее стекло — в нём проступила резкая, почти неестественная кислая горечь ярости.

И вдруг Тан Лянь оглушительно рассмеялся.

Это был совершенно не тот мелодичный, учтивый и фальшивый смех, которым он обычно щедро одаривал братьев на официальных банкетах. Это был сухой, лающий, совершенно искренний смех человека, который только что осознал, что оказался втянут в полный, беспросветный бред.

— Святой Белый Лис? — прохрипел он, с отвращением отбрасывая волос на пол и брезгливо вытирая испачканные пальцы белоснежным шёлковым платком. — Могущественное божество с линяющей шерстью на подушках и чудодейственной водой из грязного банного таза? О, Великие Небеса… Я до сих пор наивно думал, что бьюсь насмерть с гениальным политическим стратегом. А в итоге оказался заперт в центре дешевой площадной комедии для слабоумных!

Он резко, с грацией разъяренного хищника, встал. Тяжелый шёлк цвета индиго зашуршал, как клубок встревоженных ядовитых змей.

— Тан Юй, конечно, прямолинейный, ограниченный идиот, но даже он никогда не опустился бы до такого откровенно пошлого, безвкусного фарса, — процедил Второй принц, нервно меряя шагами свои покои. Разум изощренного интригана работал с невероятной скоростью, зло и расчетливо. — Белая шерсть на подушке. Массовые слухи в прачечной. Толпа на рынках. Это не может быть случайностью. Это слишком ровно, слишком идеально устроенная массовая истерия.

Тан Лянь резко, взметнув полы одежд, обернулся к стоящему на коленях шпиону.

— Что предпринял Император-отец?

— Владыка немедленно удвоил скрытую стражу вокруг Павильона Осенних Ив, но прикасаться к мальчишке или арестовывать его строжайше запретил, — быстро доложил Безликий. — А безумный командир Чжао Фэн… он обвесил весь дворец Третьего принца диким горным чесноком. В три плотных слоя. Всем говорит, что это надежно сдерживает «тёмную силу» Лиса. Запах там стоит такой невыносимый, что наши лучшие люди не могут даже подойти к окнам, чтобы подслушать!

Глаза Тан Ляня расширились от внезапного озарения. Разрозненная картина в его голове сложилась воедино — и вышла совершенно извращённой, перевернутой с ног на голову.

— Чеснок… — прошептал Омега, и его лицо исказилось. — Дикий, невероятно крепкий горный чеснок. Единственный запах в мире, который способен намертво перебить всё. Любой феромон. Любой изощренный яд. Любой оставленный след.

Тан Лянь стремительно подошёл к столу и с такой силой сжал его края, что костяшки пальцев побелели. Он ничего не знал о существовании тайного Братства Гамм. Он не знал о страшном проклятии Цветения и о том, что Ли Ань — Истинная пара его брата-Альфы. Но его изворотливый ум, изъеденный паранойей и интригами, сделал свой собственный вывод — жёсткий, логичный и смертоносный.

— Вторая Императрица, — с ненавистью выплюнул Тан Лянь, и в его бархатном голосе прорезалась чистая, неприкрытая яд. — Этот проклятый старый лис в белых шелках. Он всё знает.

Шпион непонимающе, с опаской поднял голову.

— Знает что именно, Ваше Высочество?

— Он понял, что я раскусил истинную суть этого мальчишки! — Тан Лянь в слепой ярости смахнул со стола бесценную пиалу с жидкой тушью. Она вдребезги разбилась об пол, уродливо заляпав идеальный чёрный лак. — Вспомни нашу недавнюю встречу в галерее! Этот мальчишка не пах ничем. Он был абсолютно пуст. Я сразу знал: под жалкой маской забитого раба скрывается тренированный, элитный убийца, чьё тело вышколено до полного бесчувствия. Вторая Императрица быстро понял, что я настойчиво ищу его истинный запах, ищу его главную слабость. И что он сделал, чтобы защитить свое оружие?

Тан Лянь снова расхохотался, но теперь в его темных глазах горело ледяное бешенство уязвленного гордеца.

— Он ловко создал сказку для дураков! Щедро засыпал ему кровать фальшивой лисьей шерстью и заставил этого легковерного цепного пса Чжао Фэна намертво забаррикадировать дворец чесноком! Они гениально спрятали идеального убийцу в самом центре моего Запретного города — под надежным прикрытием мистического бреда и жуткой вони, к которой теперь не подступится ни один мой шпион, ни один императорский лекарь! А Император… Великий Император решил, что это надежный политический щит, и сам, своими руками взял мальчишку под государственную охрану! Гениально. Просто дьявольски гениально.

Второй принц тяжело, словно из него разом выкачали все силы, опустился на шелковые подушки. Его грудь тяжело ходила ходуном. Он был абсолютно уверен: он разгадал «великий замысел» своего самого заклятого врага — Второй Императрицы. Он свято думал, что бьётся на равных с величайшим политическим кукловодом. И даже не подозревал, что настоящие кукловоды сидят глубоко под землёй и снисходительно смеются над ними всеми.

— Они наивно думают, что надежно спрятали его, — прошептал Тан Лянь, и его безупречный аромат белого лотоса стал обжигающе холодным, как лед. — Думают, что вонючий чеснок и детские сказки спасут эту смертоносную ручную змею Тан Юя от моего гнева.

Омега грациозно потянулся к скрытому потайному ящику в столе и достал небольшую, инкрустированную перламутром изящную шкатулку из чёрного дерева. Медленно, с наслаждением открыл ее. Внутри, на кроваво-алом бархате, лежал крошечный, невзрачный шёлковый мешочек.

— Да, чеснок перебивает любые запахи, — губы Тан Ляня медленно растянулись в жутковатой, хищной улыбке змеи перед броском. — Но мой «Зеркальный порошок» вообще не имеет запаха. Ему не нужно бороться с чесноком. Ему нужен лишь один-единственный короткий вдох. Одно мимолетное касание. И тогда истинная, скрытая природа этого «Святого Лиса» вспыхнет так невыносимо ярко, что никакая чесночная вонь её не скроет. Я выверну его наизнанку.

Он с резким щелчком захлопнул шкатулку и перевёл жесткий взгляд на замершего Безликого.

— Внешнюю, императорскую стражу не трогай, не привлекай внимания. Мне позарез нужен свой человек внутри Павильона Осенних Ив. Тот, кто не боится чесночной вони и имеет прямой доступ к самым личным вещам этого мальчишки. Найди любое слабое звено в их наспех сколоченной обороне. Я клянусь, я сорву с него эту фальшивую белую шерсть вместе с его кожей.

Сознание возвращалось к измученному Ли Аню крайне нехотя, тяжёлыми, болезненными толчками. После спасительного действия «Лунного шёлка» в его голове стоял вязкий, монотонный серебристый гул, а собственное тело казалось удивительно лёгким — и одновременно бесконечно чужим, непослушным. Но едва реальность, наконец, окончательно встала на свое место, Ань с ужасом понял: его безупречный ум, годами точенный наставниками в Гавани до бритвенной остроты клинка, просто… дал критический сбой.

Первым сокрушительным ударом стал запах.

Он ждал абсолютно чего угодно: ледяного, обжигающего дыхания северного аконита, страшного предчувствия наступающего Цветения, металлической, тошнотворной горечи собственной отравленной крови. Вместо этого его натренированное обоняние — то самое уникальное чувство, что легко ловило крошечную долю растворенного яда в целой бочке вина, — мгновенно захлебнулось в яростном, плотном, совершенно бесцеремонном чесночном море.

Это был не просто запах с кухни. Это была монолитная стена. Жгучая, непроницаемая завеса, которая, казалось, выжигала сам кислород в воздухе и оседала в лёгких едким пеплом. Ань медленно, с трудом открыл слезящиеся глаза — и первым инстинктивным порывом было немедленно захлопнуть их обратно и притвориться мертвым.

Прямо над ним, словно уродливые плоды какого-то кошмарного гигантского дерева, мерно раскачивались тяжёлые, пузатые связки отборного дикого горного чеснока. Они висели абсолютно везде: на резных деревянных стойках императорского балдахина, на изящных бронзовых светильниках, на массивных дверных скобах. Большое окно, сквозь которое он обычно бесшумно уходил в ночь по заданиям, было заплетено свежими чесночными стрелками так густо, что весь роскошный павильон теперь походил на провонявший подвал параноидального безумца, отчаянно готовящегося к долгой осаде нечисти.

«Братство… Глава… матушка Мэн…» — Ань в панике мысленно воззвал к своим суровым наставникам, чувствуя, как внутри всё болезненно пульсирует от крайнего недоумения. — «Скажите мне, умоляю, что это часть какого-то гениального плана по очищению дворца от шпионов. Пожалуйста. Скажите, что я не сошел с ума».

Но когда он с трудом повернул тяжелую голову на подушке и сквозь чесночные гирлянды увидел Тан Юя, его первоначальный шок сменился глубоким ледяным оцепенением.

Несокрушимый Грозный Дракон Северной Армии, могучий Альфа, одним только свирепым рыком заставлявший ветеранов-гвардейцев падать ниц, сидел в простом кресле, деловито засучив рукава дорогого сапфирового шёлка. Его лицо, будто искусным мастером высеченное из холодного нефрита, выражало ту же предельную сосредоточенность, с какой он обычно стоял над картами и диктовал условия безоговорочной капитуляции врагам. И этот великий человек… прямо сейчас методично, с тихим, отвратительно сочным хрустом старательно растирал жирный чесночный зубчик в маленькой, драгоценной нефритовой ступке.

— Ваше… Ваше Высочество? — голос Аня, сорванный после яда, вышел тонким, жалким писком, словно перепуганную мышь заперли в темном погребе с острыми приправами.

Тан Юй вздрогнул, едва не выронив пестик. Его голова резко, хищно повернулась к кровати. В темных глазах принца на миг мелькнуло такое острое, такое неприкрыто болезненное облегчение, что Аню на секунду стало невыносимо не по себе. Но Альфа тут же взял себя в руки и собрался — хотя его мощный сандал, теперь густо и нелепо смешанный с едким чесночным духом, мгновенно накрыл подростка тяжёлой, душащей, собственнической заботой.

— Лежи, мой Лис, лежи спокойно, — глухо, с облегчением бросил принц, не прекращая своего важного дела. — Чжао Фэн сказал, сегодня ночью злые духи пытались выпить твою жизненную силу до дна. Мы наглухо закрыли периметр. Ты в безопасности.

«Какие к демонам духи?! Какой еще периметр?!» — железная логика Аня со звоном сыпалась в прах. — «Я просто принял «Лунный шёлк», чтобы не пахнуть как твоя истинная пара! Зачем вы, идиоты, превратили мою спальню в погреб для засолки?!»

Но Тан Юй не дал ему времени на долгие внутренние проклятия. Он поднялся и уверенным шагом подошёл к кровати. Ань с ужасом увидел: длинные пальцы принца липкие и блестящие от жгучего чесночного сока.

— Слушай меня очень внимательно, Ань-эр. — Юй наклонился к самому его лицу, и его голос стал низким, вибрирующим шёпотом, полным скрытой угрозы. — Пока ты балансировал на грани смерти, мир за тяжелыми дверями этого павильона окончательно спятил.

Принц достал из-за пазухи пучок белоснежной лисьей шерсти и медленно, многозначительно провёл им прямо перед расширенными глазами Аня.

— Ты линяешь, Ли Ань. Белым густым мехом. По всему павильону. Глупые служанки без ума от восторга, вся гвардия в ужасе шепчется о великих знамениях. Слуги клянутся всеми богами, что видели твой огромный белый хвост в лунном свете.

Ань ошарашенно смотрел на поддельную шерсть снежного лиса в руках принца и чувствовал, как внутри закипает холодная, бессильная ярость.

«Девятнадцатый… маленький вертлявый паршивец… клянусь, я вырву тебе язык и заставлю сожрать его вместе с этой проклятой шерстью», — холодно и кровожадно подумал он, мастерски сохраняя на лице маску полуобморочного, наивного испуга. Впрочем, играть в этой абсурдной ситуации почти не приходилось.

— А ещё, — Тан Юй криво, сардонически усмехнулся, и в его жестком взгляде мелькнуло нечто пугающее, почти суеверное, — та грязная вода, в которой ты ночью мыл свое лицо, теперь стоит на рынках дороже золота. Тот жирный боров евнух Бао тайком продаёт её крошечными флаконами под гордым названием «Золотая Слеза». Говорят, сегодня утром она чудом исцелила безнадежного калеку. Ты теперь не просто мой верный слуга, Ли Ань. Ты — Святой Лис всей Поднебесной. Мой личный, карманный бог в сером шёлке.

У Аня буквально перехватило дыхание от осознания катастрофы. Он — идеальный убийца, чьё имя навсегда стёрто из всех летописей. Человек, чьи руки помнят ледяной холод стали и тепло чужой крови. И вот теперь — он «святыня» с вонючим чесночным компрессом на тонких запястьях.

«Это полнейший крах. Полный, безоговорочный провал всей моей маскировки», — панически думал Ань, беспомощно глядя, как Тан Юй бережно прикладывает смоченную жгучим соком тряпицу к его ожогам. — «Хотя… стоп. Подожди. Если весь Двор искренне верит в сказку о Лисе, он точно не ищет затаившуюся Гамму. Если кругом воняет чесноком так, что дохнут навозные мухи, никто и никогда не учует мою лаванду. Братство… они просто чертовы гении этого безумия».

Холодный, расчетливый ум Четырнадцатого начал медленно, со скрипом перестраивать проваленную стратегию под новые, абсурдные реалии.

— Господин… — жалобно пролепетал Ань, выдавливая крупную слезу (едкий сок чеснока действительно невыносимо щипал глаза). — Я… я очень боюсь. Я не хочу быть никаким лисом. Я хочу просто носить вам воду и убирать ваши покои…

— Будешь исправно носить мне воду, даже если у тебя вырастет десять хвостов, — жестко отрезал Тан Юй, и его тяжелая, горячая рука легла на затылок Аня, властно и успокаивающе прижимая его к подушке. — Но теперь ты находишься под моей личной защитой. И ни одна дворцовая крыса, ни один Император не посмеет тронуть то, что я сам объявил святым.

За тяжелой дверью внезапно раздался зычный, грохочущий голос Чжао Фэна:

— Ваше Высочество! Второй принц Тан Лянь стоит у ворот! Настойчиво требует аудиенции с вашим «Святым Лисом»! Принёс редчайшие дары и золотые курильницы с лучшими заморскими благовониями!

Тан Юй хищно, в предвкушении битвы оскалился. Его заботливый сандал мгновенно, без перехода сменился угрожающим запахом калёной стали и пролитой крови.

— Ну что, мой божественный Лис, — принц посмотрел на съежившегося Аня, и в его темных глазах вспыхнул опасный, дикий азарт. — Наш утончённый, чистенький братец Чистый Лотос явился лично на тебя взглянуть. Посмотрим, как он будет петь свои лживые оды, когда его расфуфыренный лотос с размаху столкнётся с моим первосортным чесноком.

Ань, не в силах сопротивляться, зарылся ещё глубже в теплое одеяло, морально готовясь к самому безумному спектаклю в своей и без того ненормальной жизни. Хаос окончательно взял верх.

— Впускай его, Чжао Фэн! — громогласно рявкнул Тан Юй. — И пусть наша гвардия встанет как можно плотнее. Смотрите в оба, чтобы Второй принц случайно не споткнулся и не раздавил своими шелками ни одной головки чеснока на полу — это наше главное оружие против его подлости!

Тяжёлые створки Павильона Осенних Ив со скрипом распахнулись, и в зал величественно вошёл Тан Лянь.

Он не шел, он плыл над полом, окутанный густым облаком своего стерильного белого лотоса — тем самым подавляющим ароматом, что обычно вымораживал всё живое на своем пути. Но сегодня его легендарная, безупречная выдержка встретилась с непреодолимой, глухой стеной. Прямо на пороге благородный лотосовый аромат Второго принца с размаху, как слепой, врезался в плотную, монолитную чесночную завесу.

Тан Лянь как вкопанный замер. Его идеальное, фарфоровое лицо на миг предательски дрогнуло. Глаза в шоке расширились, тонкие ноздри нервно затрепетали. Воздух в павильоне был настолько густым и жгучим, что изнеженный Омега физически почувствовал: его благородный, чистый запах стремительно сдаётся, оставляя после себя лишь кислое, жалкое и слабое послевкусие. Его желудок скрутило от омерзительной, вульгарной вони, но гордость просто не позволяла отступить.

— Юй-гэ… — его голос прозвучал на удивление глухо. Он инстинктивно прижал обильно надушенный платок к носу. — Я много слышал о твоих… радикальных мерах предосторожности. Но никак не ожидал, что ты на полном серьезе решил открыть здесь вонючую овощную лавку.

Тан Юй даже не соизволил встать из своего кресла. Он продолжал медленно и очень сосредоточенно, с наслаждением вращать пестик в ступке, методично растирая свежую, брызжущую соком чесночную кашицу.

— Проходи, Лянь, не стесняйся, будь как дома, — пробасил Третий принц. Его тяжелый сандал сегодня был особенно агрессивным и задиристым — словно откровенно торжествовал над жалкой стерильностью брата. — Знающие люди говорят, злые духи терпеть не могут сильных, честных запахов. Я решил: твой нежный лотос слишком слаб, чтобы надежно защитить нашего «Святого». Пришлось взять то, что веками проверено народом.

Тан Лянь сглотнул и сделал невероятно осторожный шаг вперёд — его сапог из нежнейшей кожи едва не раздавил увесистую, брошенную чесночную головку прямо на ковре. За его спиной суетливые слуги с трудом вносили тяжелые лакированные подносы с дорогими подношениями.

— Я пришёл лично засвидетельствовать свое глубокое почтение новому небесному посланнику, — процедил сквозь зубы Лянь, направляясь к кровати. — Наш Император-отец крайне заинтересован внезапными и чудесными переменами в твоём слуге.

Ли Ань в этот миг, собрав всю свою волю, выдал лучшее актерское мастерство, на которое был способен. Услышав приближающиеся шаги Ляня, он судорожно, до побеления костяшек вцепился в меховое одеяло и мелко, жалко задрожал. Благодаря недавнему действию «Лунного шёлка» его кожа была мертвенно-бледной — идеально подходя под придуманный образ «истощённого, страдающего божества».

Когда Тан Лянь наконец подошёл вплотную к постели, он увидел Аня, буквально утопающего в пучках подброшенной белой лисьей шерсти. Один длинный белый волос нелепо прилип к длинной реснице мальчика — словно зимний иней.

«Зеркальный порошок», — молниеносно напомнил себе Ань, заметив движение. — «Прямо сейчас попытается его применить. Один случайный вдох — и никакой чеснок меня не спасёт. Я вспыхну истинной лавандой прямо у него под носом».

Тан Лянь изящно наклонился над дрожащим Анем. Его взгляд был обжигающе холодным, цепким, прощупывающим каждую черточку. В его правой руке, надежно спрятанной в широком рукаве индигового ханьфу, действительно лежал наготове крошечный мешочек с порошком. Омеге хватило бы одного короткого, неуловимого движения — якобы заботливо поправить подушку, — чтобы выпустить смертоносную пыль.

— Бедный, несчастный ребёнок… — елейно прошептал Тан Лянь, и его рука медленно пошла из укрытия рукава. — Так много выпало страданий на твою долю. Позволь мне…

— ОСТОРОЖНО! — внезапно, оглушительно рявкнул Тан Юй, яростно подскочив со своего места.

Тан Лянь от неожиданности вздрогнул всем телом. Его смертоносная рука замерла в жалком сантиметре от лица Аня.

— У него… начался приступ! — Тан Юй грубо схватил Аня за плечо и одновременно с этим очень сильно и недвусмысленно толкнул Ляня локтем в бок. — Божественное сияние Лиса выходит из-под контроля! Чжао Фэн, немедленное окуривание!

Чжао Фэн, только и ждавший этой команды, радостно сорвал с пояса огромную самодельную дымовую шашку, начиненную сушёным чесноком и горькой полынью. Раздалось громкое шипение — и роскошные покои мгновенно, до самого потолка заполнил густой, едкий, невыносимо желтоватый дым.

Тан Лянь надрывно закашлялся, искренние слёзы брызнули из его прекрасных глаз. В этом кромешном хаосе Ли Ань понял: вот он, его момент. Пора.

Он резко, неестественно «дёрнулся», широко взмахнул руками и, виртуозно изображая неконтролируемое судорожное движение, с силой выбил крошечный мешочек из ослабевших пальцев Тан Ляня. Тот отлетел в дальний угол — и подоспевший гвардеец тут же тяжело наступил на него своим кованым сапогом, втирая драгоценный порошок в ковер.

Ань зашёлся в невероятно правдоподобном «божественном» кашле и незаметно выплюнул прямо на одеяло заранее припасённую под языком каплю серебристого «Лунного шёлка». В густом желтом дыму она мистически блеснула тусклым, холодным металлом.

— Он плачет чистым серебром! — в священном ужасе и благоговейном восторге истошно заорал один из слуг Ляня, в ужасе падая на колени.

Тан Лянь беспомощно стоял посреди этого чесночного ада, шатаясь от невыносимой вони. Его бесценный порошок был безвозвратно уничтожен. Дорогие одежды пропахли так, что эту вонь не отмоешь и за неделю постоянных купаний. А прямо перед ним лежало «божество», которое только что на глазах у всех лило серебряные слёзы.

— Юй-эр… — прохрипел задыхающийся Второй принц, отчаянно пытаясь нащупать выход в дыму. — Я теперь вижу… эти духи действительно… очень сильны.

— Ещё бы, — издевательски усмехнулся Тан Юй сквозь клубящийся дым, заботливо накрывая Аня своим плащом. — Уходи, брат. Твой прекрасный лотос совсем завял. А нам нужно срочно завершить очищающий ритуал… Чжао Фэн, подкинь ещё чеснока в ту жаровню!

Тан Лянь, потеряв остатки лица, почти выбежал из провонявшего павильона. Ли Ань благодарно уткнулся носом в надежное плечо Тан Юя. Под маской смертельного ужаса на его лице играла холодная, злая и очень довольная улыбка. Коварный план Второго принца был не просто разбит вдребезги — он был надежно замаринован.

— Он ушёл, Ань-эр, все закончилось, — тихо, успокаивающе сказал Тан Юй, нежно поглаживая мальчика по голове. — Ты огромный молодец.

Ань тихонько, жалобно всхлипнул, глубоко вдыхая густой, удушающий запах сандала и чеснока.

«Если я чудом выживу в этой безумной войне запахов, — философски подумал Гамма, — я точно стану следующим Императором. Просто из вредности».

Едкий дым ещё стоял в разгромленных покоях тяжёлой, невыносимой желтоватой пеленой. Чеснок нещадно жёг горло даже самым привычным гвардейцам.

Тень Семь неподвижно стоял в самом темном углу — там, где жалкому подмастерью лекаря и полагалось быть. Руки вытянуты по швам, взгляд смиренно опущен, лицо абсолютно пустое. В пальцах он механически крутил чистый холщовый бинт, будто готовя новую повязку для больного.

Но на самом деле он очень внимательно смотрел.

Четырнадцатый лежал, доверчиво уткнувшись носом в широкое плечо Третьего принца. Его худые плечи мелко, ритмично вздрагивали — то ли от наигранных всхлипов, то ли от сдерживаемого истерического смеха. На смятом одеяле всё ещё ярко блестела крошечная серебристая капля «чудесных слез». Рядом, втоптанный в ковер, валялся раздавленный мешочек с опаснейшим «Зеркальным порошком». Изысканный аромат лотоса Второго принца окончательно выдохся под непробиваемой чесночной стеной и теперь отдавал лишь кислой, жалкой мокротой поражения.

Седьмой прекрасно помнил тот взгляд, которым он с презрением смотрел на Четырнадцатого этой долгой ночью, возвышаясь над его умирающим телом.

«Ты жалок. Ты, глупец, позволил себе привязаться. Если Дракон узнает твою тайну — я лично перережу тебе горло».

А сейчас тот же самый жалкий мальчишка уютно лежал в крепких объятиях Дракона, насквозь пахнущий диким чесноком и императорским сандалом, и довольно улыбался. Холодно. Зло. Абсолютно довольно.

Седьмой медленно, контролируя каждый мускул, выдохнул через нос.

В подземельях Гавани их жестко учили: любые эмоции — это уязвимая щель в прочном доспехе. Привязанность — это неминуемый смертный приговор. А этот тощий четырнадцатилетний щенок только что играючи превратил весь грозный Запретный город в свой личный, абсурдный балаган, заставил надменного Второго принца позорно бежать, пропахшего дешевыми овощами, и при всем этом умудрился остаться «святым неприкасаемым».

И хуже всего для Седьмого было то, что он впервые в своей жизни не был на сто процентов уверен, кто здесь на самом деле является слепым инструментом.

Четырнадцатый на мгновение поймал его холодный взгляд сквозь пелену дыма. Всего на один краткий миг. Его длинные ресницы дрогнули. Уголок бледного рта едва заметно дернулся в усмешке — не для обманутого принца. Для него, для Седьмого.

«Видишь? — громко и насмешливо говорили его черные глаза. — Я всё ещё дышу. Я всё ещё живу. И пока я живу — я буду играть по своим правилам».

Седьмой заставил себя опустить взгляд первым.

Он затянул узел на холщовом бинте гораздо крепче, чем это было нужно. Плотная ткань тихо, сухо хрустнула в его пальцах.

«Мой доклад Главе будет предельно коротким, — холодно и отстраненно решил он. — Созданный миф успешно укреплен. Опасный Второй принц полностью нейтрализован. Четырнадцатый… находится под контролем».

Почти под полным контролем.

Резкий запах сандала и дикого чеснока окончательно смешался в воздухе в нечто совершенно неприличное и невыносимое. Тан Юй, забыв о гордости, продолжал нежно гладить чёрные волосы слуги, низко, успокаивающе что-то бормоча. Ань снова тонко всхлипнул — уже совсем театрально, упиваясь своей ролью.

Седьмой резко отвернулся к тяжелой сумке лекаря и молча, методично начал складывать блестящие иглы.

Впервые за много долгих лет службы в Братстве ему отчаянно захотелось спуститься в подземелье и спросить у Главы одну очень важную вещь:

Кто из них двоих в этой запутанной игре на самом деле держит путеводную нить.