До того, как все сгорело.

Серый рассвет медленно проступал над Запретным городом. Ночной дождь успел смыть пыль с черепичных крыш, наполнил каменные желоба и оставил во дворах влажную прохладу, от которой младшие слуги кутали руки в рукава. Где-то уже скрипели коромысла, негромко переговаривались кухарки, а со стороны конюшен доносилось нетерпеливое фырканье проснувшихся лошадей.

Во внутренних покоях всё ещё сохранялась ночная тишина.

Тан Юй стоял у раскрытой оконной решётки и смотрел, как в садах между тёмных стволов собирается белёсый туман. На нём была лишь тонкая нижняя одежда, края которой время от времени трогал холодный ветер. На низком столе за его спиной лежал раскрытый доклад с северной границы, но несколько последних строк Император перечитал уже трижды и всё равно не запомнил.

Резные створки у входа тихо разошлись.

Ли Ань вошёл в покои с лакированным подносом и осторожно прикрыл за собой дверь. На одной стороне подноса лежали донесения, поступившие ещё до рассвета, на другой стояли чайник и небольшая фарфоровая тарелка с тёплыми османтусовыми пирожными. Их мягкий цветочный запах быстро смешался с сандалом, давно пропитавшим одежду Тан Юя и сами стены его покоев.

— Доброе утро, Ваше Величество, — произнёс Ань, опуская поднос на стол. Фарфор едва слышно звякнул о лакированное дерево, и этот негромкий звук показался особенно отчётливым в непривычно тихих покоях.

Тан Юй не ответил. Он продолжал смотреть в сад, хотя по едва заметному движению плеч Ань понял, что его услышали. За годы службы юноша научился различать оттенки этого молчания: сейчас господин не сердился и не требовал оставить его одного, а лишь всё ещё мысленно находился где-то далеко, вероятно, на той самой северной заставе, о которой говорилось в раскрытом донесении.

Юноша задержался возле стола всего на мгновение. Потом его взгляд скользнул к раскрытому окну, к тонкой ткани на спине Императора и к почти догоревшей свече. Этого оказалось достаточно.

— Господин, здесь холодно, — сказал он чуть тише и, не удержавшись, посмотрел на босые ступни Императора у самой оконной решётки. — Позвольте принести накидку.

— Ты уже принёс, — отозвался Тан Юй, даже не обернувшись.

Ань невольно посмотрел в сторону ширмы. На краю деревянной стойки действительно висела тяжёлая чёрная накидка, расшитая золотой нитью. Он ещё не успел к ней прикоснуться, однако господин, как всегда, заметил направление его взгляда раньше, чем тот сделал первый шаг.

— Тогда позвольте помочь вам её надеть, — попросил Ань и на всякий случай дождался едва заметного кивка.

На этот раз Тан Юй не возразил.

Ань снял накидку со стойки, встряхнул плотный шёлк и осторожно опустил его на плечи Императора. Он поправил ворот, расправил складку на спине и лишь после этого отступил. Плотная ткань быстро согрелась под его пальцами, поэтому руки пришлось отнять раньше, чем ему хотелось.

За долгие годы Ань так и не научился относиться к этому спокойно. Он мог без дрожи перевязать рану, вынуть из плоти обломок стрелы или встать между господином и клинком, но, поправляя ворот Тан Юя, всякий раз был вынужден следить за собственными пальцами. Поэтому он сразу занялся чаем, пока господин не заметил лишнего.

Он расставил донесения в том порядке, в котором Император привык их читать, подвинул ближе тушь и проверил, не отсырела ли бумага возле окна. Затем налил чай, достал серебряную шпильку и опустил её в чашу.

— Ань-эр, — негромко позвал Тан Юй.

Рука юноши замерла над пиалой, но лишь на мгновение.

— Да, Ваше Величество? — Он поднял глаза с таким невинным видом, будто уже не понимал, к чему мог относиться этот укор.

— Ты снова не спал.

Ань вынул шпильку, внимательно осмотрел её и только потом положил рядом с чайником.

— Я отдыхал, господин, — осторожно возразил Ань.

— Сколько? — Тан Юй наконец повернулся к нему.

Ань опустил шпильку на чистую салфетку и принялся выравнивать её край, выигрывая несколько секунд.

— Достаточно.

Тан Юй наконец отвернулся от окна. Его взгляд задержался на тёмных кругах под глазами Аня, затем опустился к рукам, старательно спрятанным в широких рукавах.

— Это не ответ, — заметил Тан Юй и, не дождавшись признания, медленно подошёл к столу.

— Этот слуга не хотел тревожить вас лишними подробностями. — Ань отступил, освобождая ему место, и поправил крышку чайника, которая и без того лежала ровно.

— Ты никогда не хочешь тревожить меня подробностями, особенно если речь идёт о тебе. — В голосе Императора не было раздражения, и именно поэтому уйти от ответа становилось сложнее.

Ань опустил голову. Со стороны это выглядело привычным выражением покорности, однако Тан Юй давно знал его и не принимал молчание за согласие.

— Подними лицо, — приказал он, остановившись напротив.

Ань подчинился не сразу. Тан Юй сделал шаг ближе и двумя пальцами коснулся его подбородка, вынуждая посмотреть прямо. Взгляд Аня оставался спокойным, но под этой выученной невозмутимостью всё ещё жило знакомое упрямство.

— Когда мы встретились, ты хуже кланялся и говорил всё, что приходило в голову, — произнёс Тан Юй, всматриваясь в знакомое лицо. — А ещё постоянно что-нибудь ронял.

В уголках губ Аня появилось едва заметное движение.

— Ваше Величество и тогда были ко мне снисходительны, — напомнил Ань, не сумев полностью спрятать улыбку.

— Я был слишком молод и не понимал, что от такого слуги следует держать подальше дорогую посуду.

— Теперь я обращаюсь с ней осторожнее. — Юноша выразительно посмотрел на целую пиалу между ними.

— С посудой — возможно, — сухо отозвался Тан Юй, однако пальцы на подбородке Аня разжались бережнее, чем требовал его тон.

Тан Юй отпустил его и вернулся к столу, однако открывать донесения не спешил. На фарфоровой тарелке лежали маленькие золотистые пирожные, посыпанные сухими цветами османтуса. Он взял одно, повертел между пальцами и неожиданно спросил:

— Куда делся тот мальчик, Ань? — спросил он уже без прежней насмешки.

Юноша посмотрел на пирожное, и на несколько мгновений холодные покои, утренний дождь и тяжёлый запах сандала отступили. Остался только тёплый солнечный свет, мелкие цветы на земле и одиннадцатилетний Третий принц, который ещё не научился скрывать усталость за ледяным взглядом.

В тот год северные земли переживали долгую засуху. Колодцы мелели, урожай погибал ещё до созревания, а на дорогах всё чаще появлялись семьи, уходившие из родных деревень в надежде найти место, где за работу дадут хотя бы чашку риса.

Среди них были двое молодых гамм. Они почти не говорили о прошлом и избегали постоялых дворов, где хозяева внимательно присматривались к каждому путнику. Мужчина умел чинить земледельческие орудия, женщина разбиралась в травах, но в голодный год этих умений оказалось недостаточно. Их ребёнок родился в маленькой хижине возле северного склона, когда дождь впервые за несколько месяцев застучал по сухой крыше.

Мальчик был таким тихим, что мать несколько раз испуганно касалась пальцами его груди, проверяя дыхание. От его кожи исходил едва заметный запах горной лаванды — чистый и необычный для младенца. Родители поняли, что сын унаследовал их природу, а вместе с ней получил тайну, которая могла сделать его ценным для людей, привыкших считать редких гамм не людьми, а выгодной находкой.

Отец вернулся в хижину под вечер, принеся половину сухой лепёшки и горсть каких-то корней. За починку сломанной мотыги ему обещали мешок крупы, но хозяин поля передумал, едва работа была закончена. Мужчина ничего не сказал об этом жене. Он только положил лепёшку возле её локтя, присел рядом и долго смотрел на ребёнка, который спал, сжав крошечную ладонь возле щеки.

— Он пахнет тобой, — прошептала женщина. Улыбнуться у неё не получилось, но в голосе всё равно появилась нежность.

— Нами обоими, — ответил отец и осторожно провёл пальцем по тёмным волосам сына. — Значит, придётся научить его быть осторожнее нас.

Женщина прикрыла глаза. За тонкой стеной шумел долгожданный дождь, но теперь он уже не мог спасти погибший урожай и вернуть им дом.

— Сначала нужно, чтобы он просто выжил.

Они старались идти дальше, однако мать слабела, а у отца оставалось всё меньше еды. Мужчина нёс ребёнка под одеждой, согревая собственным телом, а женщина шла рядом, опираясь на гладкую ветвь вместо посоха. У каждой деревни им обещали работу после сбора урожая, хотя собирать было почти нечего. Через несколько дней они добрались до старого храма, стоявшего неподалёку от внешних дворцовых стен. Там принимали сирот, а служители имели право передавать найденных детей в семьи дворцовых работников.

Отец первым заметил выцветшую дощечку у ворот. Он прочёл надпись дважды, после чего остановился так резко, что жена едва не столкнулась с ним.

— Здесь его накормят, — сказал он, не глядя на неё. — У дворцовых работников всегда есть рисовый паёк.

— Ты предлагаешь оставить его?

Мужчина прижал свёрток к груди. Ребёнок проснулся, пошевелился под тканью, но не заплакал.

— Я предлагаю не хоронить его рядом с нами.

Они простояли перед воротами до наступления темноты. Никто из них больше не произнёс ни слова, потому что спорить было не о чем.

Мать долго сидела на каменной ступени, прижимая сына к груди. В корзину они положили запасную пелёнку, последнюю лепёшку и маленький мешочек с сушёной полынью. Женщина хотела оставить записку, однако имени у ребёнка ещё не было, а собственные имена могли привести к нему тех, от кого они бежали. В конце концов она вложила под ткань только узкий лоскут с вышитой веточкой лаванды.

Она не просила Небо о чуде и не обещала вернуться, потому что на подобную ложь у неё не осталось сил.

— Живи, маленький, — прошептала она, поправляя край ткани возле его лица. Голос сорвался, и женщина прижалась губами к его лбу, прежде чем заставила себя подняться. — И никому не показывай всего, что умеешь.

Отец взял её за руку. Они отошли от ступеней лишь после того, как в храме послышались утренние шаги.

На рассвете корзину нашёл старый служка Вэй. Когда-то он служил писцом во дворце, но после болезни ушёл в храм и предпочитал не вспоминать о прежней жизни. Ребёнок не плакал и лишь внимательно следил за ним тёмными глазами. Старик поднял его на руки, заметил необычный запах и сразу оглянулся на храмовый двор. Никого поблизости не было.

— Молчаливый какой, — проворчал Вэй, скорее для того, чтобы не пугаться собственной догадки. — В таком месте это полезное умение.

Он ничего не сказал другим служителям и первым делом натёр край пелёнки горькой полынью.

В дворцовой книге мальчика записали найденышем без проявившейся природы и передали супругам из восточных служебных кварталов. Садовник Хуан и прачка Мэй много лет хотели ребёнка, поэтому приняли его без долгих расспросов. Мэй расплакалась, едва служка положил свёрток ей на руки, а Хуан, обычно не способный молчать дольше нескольких мгновений, целый вечер ходил по дому на цыпочках.

Они назвали мальчика Ли Анем и очень быстро научились закрывать окна, когда у него поднималась температура, прятать под одеждой мешочки с травами и никогда не обсуждать при чужих запах лаванды. Старый Вэй объяснил им ровно столько, сколько было необходимо, а перед уходом велел сжечь найденный в корзине лоскут. Мэй кивнула, но не послушалась. Она спрятала вышитую веточку на дне сундука, решив, что однажды Ань сам выберет, что делать с единственной вещью, оставшейся от его родителей.

К шести годам Ань знал главное правило восточных кварталов: дворец любит полезных людей, но не любит тех, кто замечает лишнее. Тётушка Мэй объясняла это проще.

— Если тебя просят принести три полотна, приноси три, — говорила она, перебирая бельё. — Не спрашивай, почему в списке записано четыре. Если видишь, что старший слуга ошибся, сначала подумай, нужна ли ему твоя помощь. Чаще всего ему нужно, чтобы никто не заметил его ошибку.

Ань сидел на перевёрнутой корзине и следил, как её огрубевшие пальцы складывают длинные полосы ткани. Некоторое время он молчал, стараясь понять не сами слова, а скрывавшееся за ними правило.

— А если из-за ошибки кого-нибудь накажут? — спросил он наконец.

Мэй остановилась и посмотрела на приёмного сына. В шесть лет другие дети обычно спрашивали, можно ли взять сладкую лепёшку или убежать к пруду. Ань же слишком часто задавал вопросы, которые не нравились взрослым.

— Тогда помоги так, чтобы никто не понял, что ты помог, — ответила она, снова принимаясь за работу. — Умный слуга во дворце полезен только до тех пор, пока хозяева не решили, что его ум принадлежит им.

На следующий день старшая прачка велела отнести в западное крыло пять чистых полотен. В её дощечке значилось шесть, хотя накануне из того крыла вернули только пять грязных. Ань пересчитал свёртки, заметил ошибку и без единого вопроса отправился выполнять поручение. У самых дверей он будто бы споткнулся, развязал узел и громко позвал старшую прачку, потому что «снова всё перепутал». Женщина раздражённо пересчитала полотна сама, исправила дощечку и ещё долго жаловалась на непутёвого ребёнка, спасшего её от вычета из жалованья.

Вечером Мэй поставила перед Анем лишнюю сладкую булочку.

— За что? — спросил он, хотя уже догадался.

— За то, что сегодня ты ничего не заметил, — ответила она и легонько коснулась пальцем кончика его носа.

Ань слушал её внимательно. С тех пор он нарочно путал правый рукав с левым, долго считал корзины и смущённо улыбался, когда взрослые называли его простоватым. Вскоре рядом с ним перестали замолкать. Слуги обсуждали хозяйские привычки, жаловались на надсмотрщиков и оставляли раскрытые списки там, где любопытный ребёнок мог их увидеть.

Ань не собирался использовать услышанное против них. Ему просто нравилось понимать, почему дворец живёт именно так: в какие часы меняются караулы, кто носит ключи от кладовых, почему одни дорожки в саду подметают дважды, а к другим не подходят неделями. Знания успокаивали его. Если он понимал порядок вещей, ему было легче не бояться.

В конце лета тётушка Мэй отправила его в старый османтусовый сад собрать цветы для кухонных запасов. Деревья там росли тесно, их ветви переплетались над узкой дорожкой, а земля была усыпана мелкими бледно-золотыми лепестками. Ань сидел на корточках возле плетёной корзины и отделял чистые цветы от тех, что успели напитаться влагой.

Шаги он услышал задолго до того, как между деревьями показалась тёмная фигура.

Это был не садовник и не кто-то из кухонных слуг. Человек шёл уверенно, не шаркал подошвами и не звенел связкой ключей. Ань заметил дорогую ткань сапог, вышитый край одежды и сразу понял, что кланяться следовало ещё до того, как незнакомец выйдет на свет.

Он мог подняться вовремя. Вместо этого Ань неловко задел локтем корзину. Половина собранных цветов рассыпалась по дорожке, а сам он торопливо вскочил, запутался в длинном подоле и едва не упал обратно.

Одиннадцатилетний Тан Юй остановился в нескольких шагах от него.

Третий принц сбежал от наставника, который уже второй час разбирал с ним ошибки в древнем военном трактате. В кабинете было душно, тушь раздражала резким запахом, а за перегородкой двое чиновников негромко спорили, кому достанется право сопровождать его отца на осенней охоте. Тан Юй выбрался через боковую галерею, перемахнул через невысокую ограду и рассчитывал провести хотя бы несколько минут там, где никто не будет напоминать ему о долге.

Вместо тишины он нашёл маленького слугу, стоявшего посреди рассыпанных цветов с таким виноватым видом, будто только что разрушил половину дворца.

— Кто ты? — Тан Юй перевёл взгляд с рассыпанных цветов на перепуганного ребёнка.

Ань поспешно поклонился и стукнулся лбом о край корзины.

— Ли Ань, Ваше Высочество, — торопливо выпалил мальчик, потирая ушибленный лоб. — Младший помощник садовника. То есть я пока не совсем помощник, но дядюшка Хуан иногда разрешает мне собирать цветы. Если я не путаю корзины.

Взгляд принца опустился к одной-единственной корзине у его ног.

— И часто ты их путаешь? — В голосе Тан Юя впервые появилось любопытство.

— Когда их больше одной, — признался Ань и виновато покосился на единственную корзину.

Ответ прозвучал настолько серьёзно, что принц не сразу понял, смеются над ним или нет. Однако мальчик уже опустился на колени и торопливо собирал рассыпанные лепестки, боясь поднять взгляд.

Тан Юй подошёл ближе. Ань сразу замедлил движения, хотя продолжал делать вид, что занят лепестками. На щеке мальчика прилип крошечный цветок османтуса, и принц, не успев подумать, протянул руку и снял его кончиком пальца.

Мальчик замер.

— Ты меня боишься? — поинтересовался Тан Юй, заметив, как напряглись детские плечи.

Ань честно подумал над ответом. Он знал, кого видит перед собой. В восточных кварталах о Третьем принце говорили разное: что тот холоден, почти никогда не улыбается и уже в одиннадцать лет способен довести взрослого наставника до молчания одним взглядом. Но Тан Юй не рассердился из-за рассыпанных цветов и даже не позволил себе наступить на них.

— Немного, — признался Ань и тут же опустил глаза.

— Почему немного? — Тан Юй ожидал услышать что-нибудь о наказании, страже или дурном нраве Третьего принца.

— Вы высокий.

Принц нахмурился.

— Я не высокий, — возразил принц с неожиданной для себя поспешностью.

Ань посмотрел на него снизу вверх и осторожно возразил:

— Выше меня, — пояснил Ань, словно это решало спор.

Тан Юй неожиданно рассмеялся. Смех вышел коротким, почти удивлённым, словно он сам не ожидал услышать его от себя. Ань снова опустил голову, но теперь уже для того, чтобы спрятать улыбку.

— А почему ты решил, что я не накажу тебя за испорченные цветы? — спросил принц, всё ещё удерживая между пальцами снятый с его щеки лепесток.

— Вы не наступили на них, — ответил Ань и тут же добавил, изображая запоздалый испуг: — Но если нужно наказать, я могу позвать дядюшку Хуана. Он знает, как правильно.

Тан Юй покачал головой.

— Не нужно никого звать. — Тан Юй выбросил лепесток и отступил с дорожки. — Собирай свои цветы.

Он хотел уйти, но заметил, что Ань пытается одновременно удержать корзину и подобрать лепестки, из-за чего те снова высыпаются через перекошенный край. Принц вздохнул, поставил корзину ровно и придержал её носком сапога.

— Теперь собирай, — велел он, уперевшись ладонью в колено.

— Спасибо, Ваше Высочество. — Ань быстро подхватил ближайшую горсть османтуса и потянулся за следующей.

— И постарайся больше ничего не уронить, — добавил принц, заметив, как опасно накренилась корзина.

Ань кивнул с таким усердием, что задел плечом низкую ветку. На них обоих посыпались мелкие золотистые цветы.

Тан Юй посмотрел на лепестки в собственных волосах, потом на растерянное лицо мальчика и впервые за всё утро перестал думать о наставниках, чиновниках и предстоящих занятиях.

Ань осторожно протянул руку, словно хотел снять цветок с его плеча, но вовремя вспомнил, кого перед собой видит, и отдёрнул пальцы.

— Что ещё? — Принц заметил движение и повернул голову.

— На вас османтус, Ваше Высочество.

— Я заметил.

Мальчик несколько мгновений смотрел на него, затем поднял с земли особенно чистую веточку и положил поверх собранных цветов.

— Дядюшка Хуан говорит, его запах успокаивает, когда взрослые слишком много сердятся.

— Я не сержусь.

— Тогда он вам не нужен, — рассудил Ань и потянулся забрать веточку обратно.

Тан Юй первым накрыл её пальцами.

— Раз уж сорвал, оставь.

Ань послушно разжал ладонь. Тан Юй спрятал веточку в рукав, прежде чем успел придумать, зачем она ему понадобилась.

После той встречи он ещё несколько раз приходил в старый сад. Иногда намеренно, иногда убеждая себя, что просто выбирает короткую дорогу к тренировочному двору. Ань почти всегда находился неподалёку: поливал молодые деревья, носил пустые горшки или помогал тётушке Мэй развешивать выстиранные ленты.

В третий раз Тан Юй застал его возле небольшого пруда. Ань пытался наполнить водой лейку, которая казалась слишком тяжёлой для его тонких рук. Он уже видел отражение принца в воде и мог поставить её на землю заранее, однако дождался, пока шаги приблизятся, а затем дёрнул лейку так неудачно, что облил себе обе ноги.

— Ты каждый раз встречаешь меня новым бедствием? — Тан Юй остановился у самой кромки воды.

Ань обернулся и торопливо поклонился. Мокрые штанины прилипли к щиколоткам, с края лейки продолжала капать вода.

— Нет, Ваше Высочество. Иногда я так делаю, когда один.

— Это должно меня успокоить?

Мальчик задумался, после чего честно покачал головой.

Тан Юй присел на плоский камень возле пруда. После утренней тренировки у него болели руки, а возвращаться к наставнику не хотелось. Ань посмотрел на дорожку, ожидая появления сопровождающих, но принц пришёл один.

— Почему ты всё время называешь меня «Ваше Высочество»? — Тан Юй сорвал узкую травинку и повертел её между пальцами.

Ань растерялся уже по-настоящему.

— Потому что вы — Ваше Высочество.

— Это я знаю.

— Тогда я правильно говорю.

Тан Юй провёл травинкой по воде, разгоняя крошечных насекомых.

— Когда нас никто не слышит, можешь говорить проще.

Ань поставил лейку на землю и осторожно подошёл ближе.

— Тётушка Мэй зовёт дядюшку Хуана Хуан-гэ, когда хочет, чтобы он починил крышу. А когда сердится, называет полным именем.

— И что из этого следует?

— Можно называть вас Юй-гэ? — спросил мальчик и, решив, что проявил непозволительную дерзость, поспешно добавил: — Только когда вам не нужно чинить крышу.

Тан Юй уставился на него, а затем рассмеялся так же неожиданно, как при первой встрече.

— Можно, — разрешил он. — Но только здесь и без свидетелей.

— Хорошо, Юй-гэ. — Ань произнёс новое обращение тихо, словно боялся повредить его неосторожным голосом, и впервые за всё время посмотрел на принца без притворного испуга.

Этот взгляд Тан Юй запомнил лучше, чем мокрую одежду, тяжёлую лейку и собственное нежелание возвращаться к занятиям.

При появлении принца он неизменно начинал суетиться. Однажды перепутал лейку с ведром для сорной травы, в другой раз поклонился, не выпуская из рук горшок, и высыпал землю себе на обувь. Тан Юй решил, что маленький слуга действительно был добрым, старательным и совершенно неспособным сделать что-либо правильно с первого раза.

Ань поддерживал это мнение без особого труда. Рядом с принцем он и правда становился неловким. Не потому, что забывал, где стоит ведро, а потому, что замечал всё остальное: усталые тени под глазами Тан Юя, свежие ссадины на пальцах после занятий с мечом, раздражение, которое тот прятал после разговоров со взрослыми.

Однажды принц пришёл в сад с рассечённой костяшкой. Ань увидел кровь, но не стал спрашивать, кто его ранил. Он лишь убежал к прачечной и вернулся с маленькой баночкой мази.

— Тётушка Мэй сказала, ею можно намазать, — объяснил он, протягивая баночку обеими руками.

— Ты успел спросить её за одну минуту? — Тан Юй посмотрел в сторону прачечной, до которой даже бегом пришлось бы добираться гораздо дольше.

Ань моргнул. Он действительно не рассчитал время.

— Она сказала вчера, — нашёлся Ань.

— Вчера у меня не было раны. — Принц прищурился, ожидая продолжения.

— Она часто говорит полезное заранее, — пробормотал мальчик и принялся рассматривать собственные запылённые башмаки.

Принц посмотрел на него с подозрением, но баночку взял. В тот день Ань понял, что господину нельзя давать чересчур точные ответы. Простая ложь, произнесённая с виноватым лицом, вызывала меньше вопросов, чем честное объяснение.

— Ты умеешь накладывать мазь? — Тан Юй с трудом подцепил ногтем тугую крышку.

Ань умел. Мэй несколько лет учила его разбираться в самых простых травах, а ещё он не раз обрабатывал порезы садовника Хуана. Однако ребёнок лишь неуверенно пожал плечами.

— Видел, как делает тётушка.

— Это не то же самое.

— Я могу позвать её.

Тан Юй снова посмотрел на длинную дорожку. Возвращение Аня вместе с прачкой означало бы лишние поклоны, расспросы и, вероятно, доклад наставнику о том, что Третий принц покинул учебные покои.

— Попробуй сам.

Ань сел рядом на самый край каменной скамьи. Он взял руку принца осторожно, будто та могла рассыпаться от неумелого прикосновения, и старательно изобразил замешательство, прежде чем коснуться мазью рассечённой кожи. На самом деле движения у него были точными. Чтобы Тан Юй не обратил на это внимания, мальчик слишком сильно затянул узкую полоску ткани и заставил его поморщиться.

— Больно? — испуганно спросил Ань.

— Уже нет, — солгал принц и самостоятельно ослабил узел. — В следующий раз оставь лечение тётушке.

— Значит, следующий раз будет?

Тан Юй взглянул на него. Ань тут же округлил глаза, словно только сейчас понял, что сказал.

— Я имел в виду рану, Ваше Высочество. Не встречу. То есть встречу тоже, если вы придёте, но без раны будет лучше.

— Помолчи немного, — велел Тан Юй, однако баночку вернул не сразу. Он держал её в ладони до конца разговора, а уходя, забрал с собой.

Прошло несколько лет. Тан Юй рос среди занятий, военных учений и дворцовых споров, а Ань — среди корзин с бельём, садового инвентаря и чужих разговоров. Они виделись редко, иногда всего два или три раза за сезон, однако каждая встреча оставалась для Аня важнее всех событий между ними.

Он тайно учился читать по выброшенным черновикам и старым спискам. Тётушка Мэй думала, что мальчик поздно вечером чинит одежду, а он прятал под тканью листы с иероглифами и переписывал их угольком на дощечку. Если знак не удавалось разобрать, Ань запоминал его и ждал, пока кто-нибудь из писцов не начнёт читать вслух список, в котором встречался тот же иероглиф.

К двенадцати годам он уже мог прочесть обычное донесение, знал устройство дворцовых смен и понимал, какие чиновники ненавидят Третьего принца сильнее остальных. Никто из старших слуг об этом не догадывался. Для них Ань оставался милым мальчиком, который долго считает сдачу на рынке и иногда пишет собственное имя с ошибкой.

Свою природу он скрывал ещё тщательнее. Когда запах горной лаванды становился заметнее, тётушка Мэй варила горький отвар и вшивала в ворот его одежды мешочек с полынью и сушёной хвоей. В дворцовых списках Ань числился бетой. Запись сделал старый Вэй ещё до того, как покинул храм, и до сих пор никто не потребовал её проверить.

Тан Юй слышал от мальчика лишь запах чистой одежды, садовых трав и иногда — крепкого хозяйственного мыла. Если Ань задерживался рядом дольше обычного, принц морщился и советовал тётушке Мэй не заставлять ребёнка стирать всё подряд.

Ань соглашался и благодарил. Он не собирался рассказывать правду даже человеку, которому доверял больше всех. Дворец умел превращать редкость в оружие, а Тан Юй и без того жил среди чужих тайн.

К четырнадцати годам детская привязанность изменилась. Ань не сразу понял, когда именно ожидание редких встреч стало болезненным, а желание служить принцу — единственным будущим, которое он мог для себя представить. Возможно, это случилось в тот день, когда Тан Юй вернулся с северных учений и отдал ему свои перчатки, потому что у маленького садового слуги замёрзли руки. Возможно, гораздо раньше.

Те перчатки были ему велики. Пальцы Аня едва доходили до середины, тёмная кожа пахла снегом, лошадьми и едва различимым сандалом. Тан Юй велел надеть их лишь до прачечной и на следующий день вернуть старшему слуге, однако Ань всю дорогу держал руки прижатыми к груди, словно нёс не старую вещь, а драгоценность.

Утром он вычистил кожу мягкой тканью, зашил разошедшийся шов и сам отнёс перчатки в покои принца. Тан Юя там не оказалось. Старший слуга небрежно бросил их к остальной дорожной одежде и сразу забыл о худом садовом мальчишке, ещё несколько мгновений стоявшем возле порога.

Ань тогда впервые поймал себя на желании оставить что-нибудь принадлежавшее принцу. Мысль была глупой, почти постыдной, и он прогнал её. Вместо перчаток у него осталась короткая тёмная нитка, случайно прилипшая к рукаву после починки. Вечером он хотел выбросить её в очаг, но так и не смог. Спрятал между страницами старого учебного листа и больше никогда не доставал, хотя всегда помнил, где она лежит.

Он знал лишь одно: эти чувства следовало прятать так же тщательно, как ум и запах.

Тан Юю было девятнадцать. Во дворце его давно называли не мальчиком, а Третьим принцем и Драконом Севера. Он редко появлялся в старом саду, всё чаще уезжал к войскам и возвращался с новыми шрамами, о которых придворные слуги старались не спрашивать.

Когда во внутренних покоях объявили набор младших прислужников, Ань подал своё имя первым.

Тётушка Мэй, узнав об этом, долго смотрела на него поверх корзины с бельём.

— Ты понимаешь, куда идёшь?

— К Третьему принцу, — ответил Ань, хотя по её лицу видел, что спрашивали совсем не об этом.

— Я спрашиваю не имя хозяина. — Мэй отложила рубаху, которую собиралась сложить, и вытерла ладони о передник. — Во внутренних покоях тебе не позволят исчезнуть на полдня, если запах станет сильнее. Тебя будут будить ночью, проверять перед каждым выходом господина и винить за любую вещь, оказавшуюся не на своём месте. Там одного виноватого взгляда может оказаться недостаточно.

Ань опустил руки на колени. Он понимал. В покоях принца его могли заметить те, кто раньше не обращал внимания на садового мальчика. Там придётся скрываться осторожнее, спать меньше и постоянно следить, чтобы горные травы не заканчивались. Но отступить он уже не мог.

— Я буду аккуратен, — пообещал он, накрыв её натруженную руку своей.

— Ты всегда аккуратен, когда никто не смотрит, — вздохнула Мэй. Она перевернула его ладонь и провела большим пальцем по тонким мозолям. — Вот это меня и пугает.

— Я не стану показывать лишнего.

— Рядом с ним станешь, — тихо возразила она. — Не нарочно. Просто потому, что с детства следишь за каждым его шагом и забываешь следить за собой.

Ань хотел сказать, что давно уже не ребёнок и умеет владеть лицом. Но перед Мэй подобная ложь прозвучала бы особенно нелепо.

— Поэтому мне и нужно быть рядом, — признался он. — Если с ним что-нибудь случится, а я останусь здесь, я всё равно не прощу себя.

Мэй закрыла глаза. Она понимала, что удержать его не сможет, и потому вместо дальнейших уговоров потянулась к деревянному ларцу. Из него женщина достала несколько новых мешочков с травами и маленький свёрток горького порошка.

— Один зашей в ворот, второй спрячь под пояс. Порошок добавляй в воду, если почувствуешь лаванду раньше обычного. И не вздумай терпеть жар в одиночку.

— Не буду, — послушно пообещал Ань.

— Ты сейчас солгал.

Он виновато улыбнулся. Мэй легонько ударила его свёртком по лбу, а затем обняла так крепко, словно отпускала не в соседний дворец, а на войну.

Испытание проходило в боковом зале Восточного дворца. Кандидатов оказалось восемь. Старший распорядитель заставил каждого показать, как он складывает одежду, заваривает чай, чистит светильники и запоминает устные поручения.

Ань выполнил всё ровно настолько хорошо, чтобы не выбыть. Он чуть криво сложил внешний халат, дважды переспросил, сколько полотен следует принести, и позволил рукаву задеть пустую чашу. Та покатилась по столу, но он поймал её у самого края. Один из кандидатов рядом невольно выдохнул, а старший распорядитель раздражённо стукнул дощечкой по ладони.

— Руки у тебя растут не оттуда, — недовольно заметил распорядитель, забирая спасённую чашу.

— Простите, господин, — смущённо ответил Ань и поспешно спрятал руки в рукава. — Я очень старался.

— Было бы хуже, если бы ты не старался, — буркнул тот. — Отойди к стене и хотя бы там ничего не трогай.

Старший слуга велел ему отойти к стене и уже потерял к нему интерес. Именно этого Ань и добивался.

Когда в зал вошёл Тан Юй, кандидаты одновременно опустились на колени. Ань поклонился вместе со всеми и крепче сжал спрятанные в рукавах руки, заставляя себя смотреть только в пол.

Принц выслушал короткий отчёт распорядителя, просмотрел список и остановился напротив Аня.

— Подними голову, — велел Тан Юй, остановившись перед ним.

Ань послушно поднял лицо. Он увидел, как в глазах Тан Юя мелькнуло узнавание, однако почти сразу его сменило обычное сдержанное выражение.

— Ты тот мальчик из османтусового сада, — произнёс принц, и от этого простого узнавания Аню стало труднее сохранять ровное дыхание.

— Это я, Ваше Высочество. — Он постарался улыбнуться так же открыто, как улыбался в шесть лет.

— Который путал корзины, — напомнил Тан Юй, покосившись на распорядителя.

Несколько кандидатов рядом тихо усмехнулись. Ань сделал вид, что смутился ещё сильнее.

— Теперь я путаю их реже, — пообещал Ань под сдержанные смешки остальных кандидатов.

Принц покосился на чашу, которую юноша только что едва не уронил.

— Я вижу, — сухо отозвался принц, задержав взгляд на его спрятанных в рукавах руках.

Он прошёл вдоль ряда, задал остальным несколько вопросов и уже собирался закончить испытание, когда из жаровни возле шёлковой ширмы вылетела искра. Ань заметил её раньше распорядителя. Сухая ткань могла вспыхнуть за несколько секунд, но мгновенная реакция выдала бы его.

Он шагнул назад, будто хотел освободить дорогу старшему слуге, запнулся о собственный подол и задел ведро, приготовленное для мытья пола. Вода плеснула на каменные плиты и погасила искру у нижнего края ширмы.

— Неуклюжий болван! — прошипел распорядитель, хватая его за плечо и рывком поднимая с пола. — Ты понимаешь, что устроил перед Его Высочеством?

Ань испуганно смотрел на разлившуюся воду.

— Простите, я не заметил ведро, — пробормотал Ань. Он ссутулился под рукой распорядителя и не позволил себе даже взглянуть на обуглившуюся нить у края ширмы.

Тан Юй перевёл взгляд с мокрого пола на потемневший от искры край ткани. Он решил, что мальчику просто повезло.

— Отпусти его, — приказал принц. Тан Юй говорил негромко, однако распорядитель сразу ослабил хватку. — Ширму всё равно следовало убрать подальше от огня.

Распорядитель разжал пальцы.

— Ваше Высочество, этот кандидат совершенно не подходит для внутренних покоев, — осторожно заметил распорядитель, отступая от Аня.

— Возможно, — спокойно согласился Тан Юй и ещё раз посмотрел на мокрый пол. — Поэтому оставим его на испытательный срок. Если разобьёт что-нибудь ценное, вычтешь из его жалованья.

— Но, Ваше Высочество...

— Ты хотел сказать, что не сумеешь присмотреть за одним неловким слугой?

Распорядитель поджал губы и склонился ниже.

— Этот слуга исполнит ваше решение.

Ань низко поклонился, скрывая облегчение.

Когда остальные кандидаты ушли, Тан Юй велел ему задержаться. В опустевшем зале стало непривычно тихо. Ань стоял перед принцем, сложив руки, и старался не задерживать на нём взгляд.

— Ты сам попросился в мои покои? — Тан Юй стоял возле открытой двери, поэтому из коридора на его лицо падала узкая полоса дневного света.

— Сам, Ваше Высочество, — подтвердил Ань.

— Почему? — Принц скрестил руки на груди и приготовился выслушать привычный ответ о чести служить императорской семье.

Ань заранее приготовил несколько ответов, но рядом с господином все они показались излишне продуманными. Он выбрал самый простой.

— Я вас уважаю, — произнёс Ань и едва не поморщился: фраза прозвучала слишком быстро, словно он повторял её всю дорогу.

— Во дворце много людей, которых положено уважать, — заметил Тан Юй.

— Но служить я хочу вам. — Ань поднял взгляд лишь на мгновение, после чего снова уставился в каменный пол.

— Это я уже понял. Почему? — Тан Юй не повышал голоса, но отступить от вопроса не позволял.

Ань сжал пальцы под рукавами. Правдивый ответ нельзя было произнести вслух. Он не мог сказать, что помнил каждую их встречу, хранил старые перчатки принца и по ночам представлял, как однажды станет достаточно полезным, чтобы всегда оставаться рядом. Для Тан Юя подобное признание было бы не подарком, а тяжестью.

— Вы тогда не наказали меня за цветы, — наконец сказал он, неловко переминаясь с ноги на ногу. — И помогли поднять корзину.

— Из-за одной корзины ты решил отдать мне всю жизнь? — В бровях принца появилось недоверчивое движение.

Ань опустил взгляд и позволил себе неловкую улыбку.

— Я не очень умный, Ваше Высочество, — напомнил Ань, позволив себе неловкую улыбку. — Иногда одного хорошего поступка мне достаточно.

Тан Юй несколько мгновений молча рассматривал его. Перед ним стоял всё тот же мальчик из сада, только вытянувшийся, непривычно красивый и по-прежнему смотревший с бесхитростным доверием. Принц не увидел в нём ни расчёта, ни скрытой дерзости — лишь искреннюю преданность, немного нелепую и потому почти обезоруживающую.

— Хорошо, — произнёс он после затянувшейся паузы. — Оставайся. Но если продолжишь ронять чаши, будешь пить из деревянной миски вместе с кухонными котами.

— Я постараюсь не отнимать у них посуду, — серьёзно пообещал Ань.

Тан Юй отвернулся, скрывая короткую усмешку.

В коридоре Ань прислонился спиной к прохладной колонне и медленно выдохнул. Колени дрожали вовсе не от страха перед испытанием. Он постоял так ещё немного, успокаивая дыхание, и только после этого направился в служебные комнаты.

Весь остаток дня старший распорядитель показывал ему покои, объяснял порядок смены светильников и дважды повторил, к каким ящикам младший слуга не имел права приближаться. Ань слушал с немного растерянным видом и намеренно задавал очевидные вопросы. К вечеру распорядитель уже говорил при нём свободно, не замечая, что юноша с первого раза запомнил расположение дверей, время караулов и скрипучую половицу возле западной галереи.

Ему поручили вымыть подставки для обуви, перебрать чистые полотенца и отнести в кладовую треснувший светильник. По дороге Ань заметил, что трещина была свежей, а масло на дне пахло иначе, чем то, которым пользовались в покоях принца. Он мог бы сразу сообщить распорядителю, но тогда пришлось бы объяснять, почему младший слуга обратил внимание на такую мелочь.

Возле кладовой Ань словно случайно столкнулся с пожилым служителем, нёсшим связку новых светильников.

— Простите, дядюшка, — заторопился он, подхватывая едва не упавший фонарь. — Мне велели принести такой же, только целый. Но я боюсь снова перепутать масло. Это ведь для внутренних покоев?

— Конечно, для внутренних. Там фитиль тоньше, — недовольно ответил служитель и сам вытащил из связки нужный светильник. — Смотри на клеймо снизу, бестолочь. И не бери те, что у стены: их вчера привезли для внешнего двора.

Ань несколько раз поблагодарил его, забрал правильный светильник и вернулся в покои. Теперь он знал, что чужое масло появилось внутри не по обычной ошибке кладовщика. Этого пока было недостаточно для тревоги, но достаточно, чтобы ночью внимательнее следить за запахами.

За вечерней едой один из младших слуг сел рядом и с любопытством спросил, действительно ли Третий принц помнит Аня с детства. Тот чуть не выронил палочки, поймал их обеими руками и вызвал смех за соседним столом.

— Наверное, потому что я испортил много цветов, — ответил он, придвигая к себе чашу жидкой каши.

— Не обольщайся, — посоветовал сосед. — Его Высочество знает имена только полезных людей.

Ань опустил глаза в чашу, скрывая улыбку.

— Тогда скоро забудет.

Сосед удовлетворённо кивнул, решив, что новичок правильно понял своё место. Ань же доел кашу и незаметно спрятал в рукав оставшуюся лепёшку: он не знал, успеет ли поесть утром, а просить на кухне лишнее не хотел.

Глубокой ночью Тан Юй вернулся после совета. Он снял тяжёлый пояс с мечом, передал верхнюю одежду старшему слуге и вошёл в спальню в одной белой нижней рубахе.

— Воды, — устало произнёс он, опускаясь на край постели.

Ань ждал у стены. Услышав приказ, он поторопился, наступил на край собственной одежды и едва не ударил кувшином о стол. Несколько капель упали на поднос.

— Простите, Ваше Высочество, — выдохнул Ань и торопливо вытер рукавом несколько капель, будто именно они могли решить его судьбу.

Тан Юй опустился на край постели. В его взгляде усталость смешивалась с сомнением.

— Ты продержался в моих покоях меньше дня, — напомнил Тан Юй, наблюдая за его суетой.

— Чаша цела, — осторожно заметил Ань и для убедительности показал её господину.

— Пока что. — Принц протянул руку, но Ань не сразу понял, что от него хотят, и лишь после короткой паузы вложил чашу в раскрытую ладонь.

Ань вытер поднос, снова налил воду и подал её обеими руками. На этот раз он не допустил ни одного лишнего движения.

Тан Юй сделал несколько глотков и прикрыл глаза. На совете спорили о поставках зерна, затем о новых назначениях, после чего один из советников почти половину часа объяснял, почему невыполненный приказ на самом деле был исполнен неверно понятым способом. Голова гудела, а тишина в спальне казалась непривычно хрупкой.

— Ты меня боишься? — неожиданно спросил он, вспомнив их первую встречу.

Ань моргнул, будто вопрос застал его врасплох.

— Когда вы сердитесь — немного, — признался Ань. Он спрятал влажный рукав за спиной и замер в ожидании следующего вопроса.

— Сегодня я сердился несколько раз. — Тан Юй открыл глаза и посмотрел на него поверх края чаши.

— Поэтому я несколько раз боялся, — рассудительно ответил Ань.

— А сейчас? — В голосе принца мелькнула усталая насмешка.

Ань посмотрел на его усталое лицо, на след от тяжёлого воротника возле шеи и на пальцы, сжимающие чашу. Ему хотелось подойти ближе, забрать воду, расправить постель и сделать ещё десяток мелочей, которых никто не просил. Вместо этого он остался на месте.

— Сейчас вы устали и потому совсем не страшный, — ответил он и сразу опустил голову, будто только после произнесённых слов понял их непочтительность. — Простите. Я опять сказал не то.

Тан Юй тихо хмыкнул.

— Обо мне многое говорят. Ты слышал? — Тан Юй повертел чашу в ладонях, разглядывая дрожащий отблеск светильника на воде.

— Слышал, Ваше Высочество, — подтвердил Ань.

— И всё равно захотел служить здесь. — Принц произнёс это не как вопрос, однако продолжал ждать ответа.

— Тётушка Мэй говорит, что люди часто пересказывают то, чего сами не видели. — Ань осторожно забрал у него опустевшую чашу и поставил на поднос.

— А что видел ты? — остановил его Тан Юй, когда юноша уже собрался отойти.

Ань задумался дольше, чем требовалось.

— Вы не наступили на османтус, — наконец ответил Ань.

— Прошло восемь лет, а ты до сих пор судишь обо мне по цветам? — Тан Юй устало провёл ладонью по лицу, но в его голосе уже слышалась улыбка.

— Я предупреждал, что не очень умный, — напомнил Ань и чуть развёл руками.

Тан Юй посмотрел на его открытое, чуть смущённое лицо и окончательно решил, что хитрость этому юноше была не по силам. Пока он слушал, Ань заранее выбирал каждую паузу, следил за дыханием и прятал руки в рукавах, чтобы не выдать, насколько сильно ему хотелось коснуться господина.

— Ступай спать, — сказал принц, откидывая край покрывала. — Завтра распорядитель объяснит тебе обязанности ещё раз. Возможно, с третьего раза ты что-нибудь запомнишь.

— Я постараюсь, Ваше Высочество, — пообещал Ань. Он подхватил поднос, сделал два шага и остановился. — Светильник оставить до утра?

— Погаси.

Ань склонился над огнём. От нагревшегося масла снова тянуло слабым чужим запахом, который он заметил возле кладовой. Юноша прикрыл фитиль, но прежде, чем комната погрузилась в темноту, успел увидеть тонкий блеск на внешнем крае оконной рамы. Кто-то недавно смазывал крепление, хотя створка двигалась бесшумно и без того.

— Ты заснул стоя? — донёсся с постели голос Тан Юя.

Ань поспешно отшатнулся от окна и задел бедром низкую скамью.

— Нет, Ваше Высочество. Я искал циновку.

— Она у дальней стены.

— Нашёл.

В темноте принц тихо вздохнул, и Ань понял, что маска по-прежнему держится.

Ань постелил циновку у дальней стены. Ему отвели место рядом с дверью, чтобы ночью он мог услышать зов господина, но не мешал проходу старших слуг. Когда светильники погасили, спальня погрузилась в темноту.

Тан Юй лёг, отвернувшись к стене. Его дыхание долго оставалось неровным: он то затихал, то едва слышно менял положение, не находя удобного. Ань несколько раз порывался подняться и поправить сбившееся покрывало, но в первый же день подобная забота могла показаться странной. Поэтому он заставил себя лежать неподвижно.

Сон всё равно не приходил. Ань прислушивался к шагам караула за дверью. Двое стражников прошли по галерее вовремя, третий на несколько секунд задержался возле западного окна. Где-то под крышей скреблась мышь, а в саду после дождя снова запели цикады. Чужое масло у окна больше не пахло, но теперь Ань точно знал, где проверить раму во время утренней уборки.

Он запоминал звуки почти против воли. Рядом спал человек, ради которого Ань пришёл сюда, и привычка замечать опасность не позволяла расслабиться. И всё же впервые за долгое время это напряжение не тяготило: теперь он находился достаточно близко, чтобы хотя бы попытаться защитить господина, если однажды понадобится.

Тан Юй считал его глуповатым мальчишкой из сада. Возможно, так было даже лучше. Простому слуге позволялось преданно смотреть на господина, суетиться из-за холодного ветра и радоваться редкой похвале. Умного человека стали бы расспрашивать. Гамму попытались бы использовать. Влюблённого прогнали бы прежде, чем его чувство успело причинить неудобство.

Ань не ждал ответа. Ему было достаточно оставаться рядом, даже если ради этого всю жизнь придётся притворяться тем, кого никто не станет опасаться. Он не мечтал о признании и не надеялся, что принц однажды посмотрит на него иначе. Подобные желания казались слишком большими даже для тех редких ночей, когда Ань позволял себе быть честным хотя бы наедине с собой.

Ему хотелось другого: первым замечать холод в покоях, вовремя подать воду после долгого совета, помнить, какая старая рана беспокоит господина перед дождём. Хотелось сделать жизнь Тан Юя хотя бы немного легче, а затем отойти в сторону прежде, чем тот спросит, откуда неумелый слуга знает и замечает так много.

Он повернулся на бок и натянул тонкое покрывало до подбородка.

— Ваше Высочество, — негромко позвал Ань, прежде чем осторожность успела остановить его.

— Что ты опять уронил? — сонно отозвался Тан Юй, не поворачиваясь.

— Ничего, — заверил Ань и на всякий случай оглядел тёмную комнату, словно предметы могли опровергнуть его слова.

— Тогда спи. — В голосе принца не было раздражения, только усталость.

Ань помолчал. Он уже почти отказался от своей просьбы, но всё-таки решился.

— Когда мы вдвоём... можно иногда называть вас Юй-гэ? Как раньше в саду. — Последние слова он произнёс почти шёпотом и тут же крепко зажмурился, сердясь на собственную смелость.

Тан Юй не ответил сразу. Ань уже решил, что позволил себе лишнее, и приготовился извиниться, когда из темноты донёсся спокойный голос:

— Только если рядом никого нет, — наконец разрешил Тан Юй.

Ань улыбнулся и отвернулся к стене, хотя в темноте всё равно никто не мог увидеть его лица. Этого простого разрешения оказалось достаточно, чтобы усталость за весь день наконец отступила.

— Спокойной ночи, Юй-гэ, — выдохнул Ань, прижимая край покрывала к губам, чтобы спрятать улыбку.

— Спокойной ночи, Ань, — ответил Тан Юй уже сквозь сон.

Тан Юй вскоре уснул, уверенный, что приютил в своих покоях преданного и немного бестолкового слугу. Юноша у двери уже запомнил расположение каждого выхода, услышал лишнюю остановку караульного и заметил слабый запах масла возле оконной рамы. Но ни о спрятанной под воротом полыни, ни о тайно прочитанных книгах, ни о чувстве, которое Ань никогда не собирался ему навязывать, принц не догадывался.

Ань всё это скрывал и собирался скрывать дальше. В ту ночь ему казалось, что так будет проще для них обоих.