Сталь и Сандал в Ночи.

Старый Дракон в этот предрассветный час не отдыхал.

Император Тан Яо сидел в полумраке своего огромного кабинета, окружённый горами свитков, которые он уже давно не читал. В неподвижном воздухе висел тяжёлый, удушающий аромат старого агарового дерева и горького целебного женьшеня, но сегодня к этому привычному запаху абсолютной власти примешивалась резкая, колючая нота раздражения — верный знак того, что безграничное терпение правителя истончилось до предела.

Массивные двери кабинета бесшумно, словно от порыва ветра, приоткрылись, и на пороге возникла сутулая фигура главного евнуха Шэня. Его лицо-маска, вырезанная из старой слоновой кости, казалось ещё бледнее и безжизненнее обычного. Он не шёл, а буквально перетекал по полированному полу, пока с глухим стуком не рухнул на колени в десяти шагах от императорского стола.

— Владыка… — голос старого Шэня был похож на тревожный шелест сухой листвы. — Из Павильона Осенних Ив… только что спешно вернулся Второй принц.

Тан Яо медленно, словно пробуждающийся зверь, поднял голову. Левая рука, скрытая в широком красном рукаве парадного халата, мелко и предательски дрожала — он с силой, до побеления костяшек, сжал её правой, подавляя старческую слабость.

— И что же? Мой «утончённый», хитроумный Лянь наконец-то вывел этого фальшивого, плешивого лиса на чистую воду? Или он тоже, как последний идиот, заразился всеобщим чесночным безумием?

Шэнь судорожно сглотнул, уткнувшись мокрым лбом в холодный камень пола.

— Положение… приобрело характер неконтролируемого стихийного бедствия, Ваше Величество. Второй принц Тан Лянь был вынужден в буквальном смысле бежать из павильона. Его люди с ужасом докладывают: он… он пахнет грязной кухней простолюдинов так сильно, что в его покоях сейчас в спешном порядке меняют все бесценные ковры и жгут самые сильные благовония.

Император издал сухой, лающий, совершенно безрадостный смешок.

— Мой прямолинейный Тан Юй не пощадил даже утонченного брата. Какая восхитительная ирония. Но что произошло с мальчишкой? Лянь применил свой хваленый порошок?

— Точно мы не знаем, великий Владыка, — голос Шэня предательски дрогнул. — В тот самый миг, когда Второй принц вплотную подошёл к постели больного, у Ли Аня начался… некий «божественный припадок». Безумный командир Чжао Фэн тотчас же, без всяких приказов, заполнил комнату чесночным дымом такой невероятной густоты, что наши лучшие шпионы за окнами просто ослепли и начали задыхаться. А когда этот смрадный дым немного рассеялся, слуги Ляня увидели нечто совершенно невообразимое.

Тан Яо подался вперёд, опираясь руками о стол. Его глаза хищно сузились, превратившись в две чёрные, пронзительные щели.

— Говори.

— Ли Ань… он плакал чистым серебром, Ваше Величество. Прямо на меховое одеяло Третьего принца на глазах у всех упала крупная капля жидкого серебра, сияющая ярче полной луны. Слуги Второго принца находятся в священном ужасе. Они в один голос, рыдая, твердят, что сам Святой Лис благословил их своим божественным присутствием и очистил покои от «тёмной, ядовитой пыли», которую посмел принести с собой Тан Лянь.

В огромном кабинете стало тихо — так угрожающе тихо, что слышно было, как в бронзовых треножниках с легким треском плавится дорогой воск. Тан Яо медленно, словно под тяжестью невидимого груза, откинулся на спинку высокого резного кресла. Его острый ум, десятилетиями привыкший к самым изощренным дворцовым интригам, сейчас работал на полный износ, пытаясь распутать этот абсурдный клубок.

— Серебряные слёзы… — тихо прошептал Император. — Вторая Императрица… он превзошёл сам себя. Он не просто создал из воздуха красивую народную легенду — он добавил в неё сложнейшую алхимию и театральные эффекты.

Он с оглушительным грохотом ударил кулаком по столу. Тяжелая нефритовая печатка подпрыгнула.

— Ты хоть понимаешь, Шэнь, что это значит?! Вторая Императрица теперь не просто защищает какого-то жалкого раба. Он публично, на глазах у всего Двора, объявляет моего Тан Ляня «носителем смертоносной скверны». Если мальчишка «плачет серебром» именно при Втором принце — значит, Лянь является прямой угрозой для новоявленной «святыни». Мой гениальный Второй сын только что с треском проиграл важнейшую битву за свою репутацию, даже не успев открыть рот для оправданий!

— Владыка, — Шэнь робко поднял голову. В его мутных старческих глазах плескался искренний суеверный страх. — А что если… если всё это правда? Если этот несчастный мальчишка действительно…

— Заткнись! — яростно рявкнул Тан Яо, и запах агрессивного Альфы мгновенно стал обжигающим, заполняя каждый дюйм пространства. — Нет никакой магии! Не существует никаких духов! Есть только дешевые фокусы с серебром, ядовитая пыль и гениальный, безжалостный интриган в белых шелках, который сейчас ловко водит нас всех за нос, как слепых котят!

Император резко встал и подошёл к высокому окну. Он напряженно смотрел в сторону Павильона Осенних Ив, где над изогнутыми крышами, казалось, всё ещё висело зловещее желтоватое облако чесночного тумана.

— Вторая Императрица играет по-крупному, ва-банк, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Он сделал из грязного Ли Аня неприкосновенную живую святыню. Если я сейчас открыто вмешаюсь и арестую раба — я при всех признаю, что боюсь влияния какого-то мальчишки. Если промолчу и стерплю — позволю им и дальше безнаказанно раздувать этот опасный культ, который рано или поздно ударит по моему трону.

Он резко обернулся к дрожащему Шэню. Лицо Императора превратилось в жуткую маску из застывшей лавы.

— Слушай мой непреложный приказ. Завтра состоится Большой смотр императорской гвардии перед Весенней Охотой. Я хочу, чтобы Третий принц в обязательном порядке прибыл на него. И пусть он возьмёт своего обожаемого «Лиса» с собой. Пусть этот Ли Ань пройдёт через весь Двор на глазах у всех моих министров и иностранных послов. Если он истинное божество — пусть прилюдно благословит мою армию. А если он просто перепуганный мальчишка, искусно вымазанный серебром… я найду способ заставить его «смыть» эту фальшивую маску прямо там, на плацу, перед тысячами солдат.

Император хищно, в предвкушении прищурился.

— Немедленно подготовь моих лучших, самых проницательных алхимиков. Пусть они стоят в первых рядах толпы под видом обычных слуг и стражников. Если в этом так называемом «божественном серебре» есть хоть одна капля ртути, свинца или фосфора — я хочу знать об этом до захода солнца. Мы устроим этому «Святому» такую жесткую проверку, которую не выдержит ни один лис в мире.

Тан Яо снова посмотрел на свою дрожащую руку и с ненавистью сжал её в кулак.

— Играй, Вторая Императрица. Танцуй, мой маленький фальшивый Лис. Но вы все запомните: в этом Запретном дворце есть только одно истинное божество. И оно сидит на этом троне.

Дым от удушающей полынной шашки Чжао Фэна уже почти полностью рассеялся, оседая горьковатой, желтой пылью на дорогих полированных полах, но едкий запах дикого горного чеснока, казалось, намертво въелся в самые каменные стены Павильона Осенних Ив.

Тан Юй сидел в массивном резном кресле, устало вытянув длинные мускулистые ноги. На его коленях покоился обнажённый боевой меч, и принц методично, с пугающим ледяным спокойствием протирал стальное, покрытое зазубринами лезвие куском промасленной грубой кожи. Это была старая полковая привычка — монотонное, выверенное движение всегда помогало Альфе собрать разбегающиеся мысли после тяжелого боя. А то, что произошло в этих покоях четверть часа назад, он расценивал именно как жестокий бой без правил.

Его мощный сандал теперь не бил наотмашь, как при недавнем визите ненавистного Тан Ляня. Аромат стал густым, тяжёлым и осел плотным, защитным ковром вокруг широкой кровати, на которой лежал Ли Ань, создавая невидимую, но абсолютно непроницаемую зону безопасности.

Ли Ань полулежал, глубоко утопая в шелковых подушках, которые были щедро усыпаны пучками той самой фальшивой белой шерсти. Благодаря действию запрещенного «Лунного шёлка» его кожа сохраняла мертвенную, восковую бледность, дыхание было нарочито прерывистым и слабым. Внешне он выглядел как сломанная, хрупкая фарфоровая кукла после страшной встречи со злым духом. Но глубоко под этой хрупкой, жалкой оболочкой разум Гаммы работал холодно, быстро и невероятно точно, анализируя каждое движение своего напряженного Дракона.

— Прекрати трястись, — ровно, даже не отрывая тяжелого взгляда от блестящего клинка, произнёс Тан Юй. Его голос звучал сухо, как треск ломающегося весеннего льда. — Тан Лянь ушёл.

Принц с резким, звонким щелчком вогнал меч в ножны и небрежно отложил на стол. Тяжело поднялся и подошёл к кровати. Возвышаясь над съежившимся Анем, он скрестил руки на груди — типичная поза сурового командира, отчитывающего нерадивого, но чудом выжившего в мясорубке новобранца.

— Твои нелепые «серебряные слёзы» напугали его вышколенных евнухов сильнее, чем вид каторжных колодок на площади. — Тан Юй хмыкнул, и в этом звуке ясно проскользнуло глубокое, мрачное удовлетворение. — Я понятия не имею, чем ты там поперхнулся и что за дрянь плюнул, но это сработало идеально. Лянь бежал отсюда так быстро, что едва не оставил здесь свои расфуфыренные индиговые сапоги.

Ань робко, с неподдельным испугом поднял на него огромные, влажные черные глаза и жалобно шмыгнул носом.

— Я… я ничего не знаю, Ваше Высочество… У меня просто в горле сильно запершило от того едкого дыма господина Чжао… А потом всё было как в густом тумане. Я опять всё безвозвратно испортил?

— Ты испортил Ляню его идеальный, выверенный наряд, и за одно только это я готов простить тебе грязную лужу на моем ковре, — жестко отрезал Тан Юй.

Принц тяжело, со свистом вздохнул, массируя пальцами ноющую переносицу. Ему жизненно необходимо было объяснить этому пугливому, непонятливому ребёнку реальную политическую раскладку — чтобы тот завтра просто не умер от страха на глазах у всего Двора.

— Слушай меня очень внимательно, Ли Ань, и постарайся сделать так, чтобы твой животный страх не вышиб из тебя жалкие остатки ума, — Тан Юй резко наклонился, упираясь сильными руками в края матраса. Его суровое лицо оказалось непозволительно, пугающе близко.

Альфа говорил с ним предельно сурово, как с провинившимся солдатом, и при этом совершенно не замечал, что в этот самый миг его большая, покрытая мозолями рука машинально, с почти маниакальной нежностью и заботой поправляет сбившееся тяжелое меховое одеяло — заботливо укутывая Аня до самого подбородка, чтобы не дай боги не дуло от приоткрытого окна.

— Наш Дворец окончательно превратился в кишащую змеиную яму, которая от голода начала жрать саму себя, — рубил слова Тан Юй. — Моя Матушка свято считает, что ты — истинное благословение Небес. И, глядя на весь этот творящийся вокруг абсурд, я и сам начинаю в это верить. Но не потому что я верю в детские сказки про лис-оборотней. А потому что ты — единственное, совершенно непредсказуемое звено в моей обороне, которое мои умные братья просто физически не в состоянии просчитать. Ты играючи ломаешь их гениальные, многоходовые планы своей феноменальной, непроходимой тупостью и природной неуклюжестью.

«Тупостью, значит… Ну-ну», — мысленно, с холодной иронией хмыкнул про себя Ань, послушно и предельно жалко хлопая ресницами, пока Тан Юй продолжал заботливо и тщательно подтыкать край одеяла ему под спину.

— Мой братец Тан Лянь приходил сюда специально, чтобы «вскрыть» тебя, спровоцировать, — принц опасно сузил глаза. — Я точно видел: у него в рукаве был зажат какой-то странный порошок. Он отчаянно искал любой повод прикоснуться к тебе или бросить его в лицо. Но ты, по своей нелепой случайности, умудрился забиться в жутком припадке и выбить этот мешочек из его рук именно в ту самую секунду, когда пошёл дым. Идеальное время, идеальное место. Теперь абсолютно весь Запретный город уверен: ты — сошедшее на землю живое божество.

Тан Юй выпрямился и усмехнулся, но в его темных глазах не было ни капли веселья.

— Тот жирный боров евнух Бао вовсю торгует грязной водой из твоего умывального таза, Ань. По пять серебряных монет за крошечную каплю. Люди говорят, что сегодня ранним утром она чудом исцелила парализованного нищего на рыночной площади. Будь ты хоть немного умнее и расчетливее — мы бы на этом уже озолотились. Но ты только и умеешь, что жалко пугаться собственных теней на стене.

— В-водой? — Ань потрясенно, картинно округлил глаза, в ужасе прикрыв рот забинтованной рукой. — Но я же там просто руки мыл… после чистки конюшни…

— Вот именно. Теперь полстолицы с благоговением пьёт конскую грязь и истово молится на стены Павильона Осенних Ив, — сухо и безжалостно констатировал Тан Юй. Он отошёл к небольшому столику и налил себе из кувшина холодной воды. — Но наша главная проблема не в суеверной черни. Наша проблема кроется в Отце.

Запах Тан Юя мгновенно, до удушья потяжелел. Сандал стал колючим, тревожным и агрессивным.

— Император не верит ни в каких духов. Он абсолютно уверен, что весь этот фарс «создала» Вторая Императрица, чтобы сделать лично меня неприкасаемым в глазах обожающего народа. Завтра состоится Большой Смотр императорской гвардии перед Весенней Охотой. И это будет твой первый официальный выход на сцену, Ли Ань.

Ань испуганно, сжался в крошечный комок, натянув густой мех до самого покрасневшего носа.

— Н-на сцену? К вооруженным солдатам? Господин, они же снова будут надо мной жестоко смеяться…

— Завтра они будут стоять перед тобой на коленях, — жёстко, как приговор, перебил Тан Юй. — Мой Отец официально приказал, чтобы ты «благословил» его армию. Но на самом деле старый, подозрительный Дракон просто хочет вытащить тебя на яркий свет и публично проверить: не вымазан ли ты дешевой серебрянкой, фосфором и ртутью. Он посадит в самую толпу своих лучших, проницательных алхимиков. Они будут смотреть на каждый твой судорожный вздох.

Тан Юй снова стремительно подошёл к кровати. В его тёмных глазах ярко горел тот самый безумный огонь, с которым он всегда вёл свои войска на прорыв вражеского строя.

— Ты пойдёшь завтра со мной. Ты будешь молчать и выглядеть так же жалко, бледно и загадочно, как выглядишь сейчас. Никаких лишних, суетливых движений. Если кто-то из ищеек Отца попытается к тебе хотя бы прикоснуться, если они предложат тебе выпить или съесть их «священный дар» — стой как вкопанный за моей спиной и не смей даже дышать в их сторону. Моя главная задача — удержать в руке меч и не дать им подойти к тебе. Твоя единственная задача — просто не сдохнуть от животного страха раньше времени и не испортить мне парадный строй. Ты меня понял?

— П-понял, Ваше Высочество, — едва слышно пролепетал Ань, мелко, судорожно закивав головой.

— Вот и славно. — Тан Юй резко отвернулся, мгновенно возвращаясь к своему привычному ледяному командирскому тону. — И не вздумай зазнаваться от того, что глупцы зовут тебя «Святым». Для меня ты всё тот же неуклюжий, бесполезный балласт, который я почему-то вынужден постоянно таскать за собой и охранять от всего Двора.

Принц уже решительно взялся за бронзовую ручку двери, собираясь выйти в свой кабинет, но на секунду замер. Он бросил быстрый взгляд через широкое плечо на растрёпанного, жалкого мальчишку, утопающего в куче фальшивой белой шерсти.

— Отдыхай. Скоро принесут сытный ужин. Лекарь Чжо сказал, что тебе нужно срочно восстанавливать кровь, поэтому я лично приказал добавить в твое мясо побольше жгучего чеснока и дикого лука. Это полезно для твоего… «божественного сияния».

«Ч-чего?! Да в этой комнате и так чеснока выше крыши! Сколько можно?! ЧЖАО ФЭН! ДЕРЖИСЬ, СТАРЫЙ ИДИОТ, Я НАЙДУ ЛАЗЕЙКУ И ЗАКОРМЛЮ ТЕБЯ ЭТИМ ПРОКЛЯТЫМ ЧЕСНОКОМ ДО СМЕРТИ!!!!» — пронеслось в голове перепуганного мальчишки. Это был яростный, абсолютно праведный гнев Гаммы с обонянием, превосходящим человеческое.

С этими словами Тан Юй быстро вышел, плотно закрыв за собой тяжёлые дубовые створки и оставив Аня в полном одиночестве.

Едва тяжелые шаги принца стихли в коридоре, маска испуганного, слабоумного ребёнка мгновенно, словно смытая водой, стекла с лица Ли Аня. Остался только холодный, расчётливый, хищный взгляд идеального убийцы. Подросток медленно, с нескрываемым удовольствием потянулся под тяжёлым меховым одеялом, разминая затекшие от действия аконита мышцы.

«Балласт, значит… Вынужден таскать за собой… Ну-ну», — мысленно, ядовито усмехнулся Гамма. Он осторожно, двумя пальцами вытянул из-под подушки длинный, сияющий белый волос снежного лиса и задумчиво намотал его на палец, внимательно разглядывая в тусклом свете свечи.

Завтрашний день обещал быть либо величайшим, непревзойденным триумфом хитрости Братства, либо кровавой, безжалостной бойней на глазах у всей Империи. Искушенные алхимики Императора будут искать ртуть и светящийся фосфор. Озлобленный Тан Лянь будет искать любую его ошибку. А могучий Тан Юй будет стоять перед ним неприступной скалой с обнажённым мечом, защищая своего «идиота-талисмана».

Ань перевёл спокойный взгляд на свои плотно забинтованные руки и холодно, жутко улыбнулся пустоте чесночной комнаты.

«Что ж, Юй-гэ. Завтра твой бесполезный балласт покажет старому Дракону такое небывалое благословение, что его хваленые алхимики сами уверуют в лесных духов и падут ниц. Главное для меня завтра — случайно не споткнуться по-настоящему».

Тягучий, густо пропитанный едким запахом дикого чеснока полдень медленно, неохотно перетекал в серые сумерки. В Павильоне Осенних Ив царила искусственная, почти удушающая тишина. После ухода Тан Юя Ли Ань остался лежать в полумраке, напряженно прислушиваясь к каждому звуку за тяжелой дверью.

Обычный, неподготовленный человек давно бы сошёл с ума от этой монотонности и густого, физически режущего глаза аромата, которым параноидальный Дикий Пёс Чжао Фэн забаррикадировал покои. Но для Аня, Гаммы в критической ситуации, этот вонючий чесночный купол сейчас был самым надёжным, самым безопасным укрытием во всей Поднебесной. Под его мощным прикрытием юноша мог совершенно не бояться, что кто-то уловит остаточные, опасные следы его Цветения или специфический запах тех чудовищных зелий, что он влил в себя минувшей ночью.

Громкий скрип тяжёлых дверных петель внезапно разорвал тишину. Ань инстинктивно вжал голову в плечи, по самую макушку натянул на подбородок меховое одеяло и мгновенно, без запинки вернул на лицо привычную маску затравленного, больного ребёнка.

В комнату, громко шаркая ногами в дешёвых соломенных сандалиях, вошёл щуплый, сгорбленный юноша в застиранном сером халате. Его плечи были сутулые, голова низко опущена, а в руках он крепко прижимал к груди деревянный поднос с чистыми бинтами, плошками горячей воды и каменными ступками лекаря Чжо.

Немой подмастерье. Тень Семь.

Стражник у дверей бросил на вошедшего короткий, полный брезгливого равнодушия взгляд и плотно закрыл створки, оставляя «божественного Лиса» наедине с лекарем. В конце концов, немой, запуганный раб был последним человеком во всем дворце, от которого вооруженная до зубов гвардия Третьего принца могла ждать хоть какой-то угрозы.

Щелчок тяжелого деревянного засова прозвучал резко, громко и окончательно.

В ту же самую секунду сутулая, жалкая спина подмастерья выпрямилась, словно стальная пружина. Шаркающая, неуверенная походка исчезла без следа — она сменилась абсолютно бесшумным, плавным, скользящим шагом хищника. Лицо Седьмого, до этого выражавшее лишь тупую, бесконечную покорность, превратилось в гладкую, непроницаемую маску из холодного камня.

Ли Ань тоже мгновенно перестал дрожать. Он резким движением откинул меховое одеяло и сел на кровати, скрестив ноги. В закрытой комнате больше не было неуклюжего раба и забитого лекаря. Были только Четырнадцатый и Седьмой — два идеальных, смертоносных орудия Братства Гамм, временно запертых в одной клетке.

Ни один из них не произнёс ни единого слова. Разговаривать вслух в Запретном городе, даже за толстыми, надежными стенами, было непозволительной, глупой роскошью, граничащей со смертью. Их напряженный диалог шёл на уровне мельчайших жестов, пронзительных взглядов и едва уловимых изменений ритма дыхания.

Седьмой уверенно подошёл к кровати и опустил поднос на низкий столик. Запах горьких целебных трав, речного ила и сушёной полыни, исходящий от его серой одежды, на миг пробился даже сквозь плотную чесночную стену. Он бесконечно холодно посмотрел на Аня — в этом взгляде читался безмолвный, жёсткий приговор: «Ты жив сейчас только потому, что мудрая Гавань сочла тебя полезным инструментом. Не забывай об этом ни на секунду».

Ань ответил таким же ровным, непроницаемым, мертвым взглядом и спокойно протянул вперёд свои забинтованные руки.

Седьмой немедленно приступил к перевязке. Его длинные пальцы двигались с пугающей скоростью и хирургической точностью. В отличие от тяжёлых, но обжигающе-бережных рук Тан Юя, которые вчера нежно втирали жемчужную мазь, прикосновения Седьмого были хирургически безжалостными и расчетливыми. Он сорвал старые, прилипшие бинты одним резким, сильным движением — Ань глухо зашипел сквозь стиснутые зубы от прострелившей боли. Свежая, тонкая кожа на местах химических ожогов всё ещё яростно пульсировала.

Седьмому было абсолютно плевать на его боль. Он обильно смочил чистую льняную тряпицу в горячем травяном отваре и начал методично, с сильным нажимом промывать раны, грубо снимая остатки вчерашней лечебной мази и запекшуюся сукровицу.

Пока правая рука агента обрабатывала ожоги, его левая рука, надежно скрытая от возможного взгляда в замочную скважину широким серым рукавом халата, бесшумно скользнула под двойное дно деревянного подноса.

Пальцы подмастерья быстро извлекли оттуда два крошечных, размером с рисовое зернышко, желтоватых восковых шарика и с поразительной, нечеловеческой ловкостью вдавили их прямо в центр нового мотка бинтов, заранее приготовленного для Аня.

Ань внимательно проследил за этим неуловимым движением одними глазами.

«Инструменты для завтрашнего великого смотра».

Завтра Император Тан Яо собирался публично спустить на него своих лучших, самых опытных алхимиков. Старый Дракон жаждал найти ртуть, фосфор или светящихся лесных светлячков — любые, даже самые дешёвые фокусы, которыми бродячие уличные шарлатаны обычно обманывают доверчивую чернь. Но тайная Гавань играла на совершенно другом, недосягаемом уровне.

В первом крошечном восковом шарике лежала драгоценная «Лунная пыльца» — споры редчайшего, ядовитого подземного гриба, что растёт только в самых глубоких пещерах под Гаванью. Этот порошок был абсолютно невидим при дневном свете и не имел никакого запаха. Но стоило ему только соприкоснуться с горячим человеческим потом в момент сильного стресса — он немедленно начинал испускать мягкое, холодное, мистическое перламутровое свечение. Никакой, даже самый искусный алхимик Императора не нашёл бы в нём следов запрещенных металлов или масел: это была чистая, непостижимая живая природа.

Во втором шарике скрывался химический гаситель. Если ищейки Императора внезапно плеснут на руки Аня агрессивными проявителями — кислотами или сильными щелочами, что мгновенно выявляют фальшивые краски, — снадобье вступит с ними в бурную реакцию и мгновенно превратит едкие жидкости в обычную, безвредную воду, оставив кожу абсолютно чистой.

Седьмой закончил промывать раны и начал туго бинтовать предплечья Аня, плотно, с силой прижимая восковые капсулы к внутренней стороне запястий, прямо над бьющимся пульсом — чтобы жар тела растопило воск ровно к нужному часу. Хватка агента была жёсткой, почти болезненной, перекрывающей кровоток.

Ань слегка дёрнул перевязанной рукой, безмолвно сигнализируя:

«Ослабь хватку. Если бинты будут слишком тугими, кожа просто не даст достаточно влаги для начала реакции».

Седьмой на долю секунды остановил движение льняного бинта. Его черные глаза сузились. Он не ослабил хватку — наоборот, чуть сильнее, с мстительным удовольствием надавил на свежий ожог. Это было совершенно не медицинское действие. Это был открытый акт доминирования. Грубое напоминание: кто здесь палач, отдающий приказы, а кто — потенциальная, бесправная жертва.

«Не смей указывать мне, Четырнадцатый», — ясно говорил этот жест. — «Твоё дело — быть красивой, послушной приманкой на завтрашнем кровавом алтаре. Моё дело — следить за каждым твоим шагом, чтобы ты вдруг не возомнил себя настоящим, полновластным божеством».

Ань выдержал этот взгляд, не сморгнув, и даже не поморщился от прострелившей руку острой боли. Он медленно, демонстративно расслабил кисть — принимая навязанные правила игры. Братство не терпит ни малейшей слабости, но ещё больше оно не терпит внутренней, бессмысленной грызни во время сложной операции.

Седьмой удовлетворенно закончил перевязку, завязав концы бинта аккуратным, плоским морским узлом. Начал деловито складывать грязные, окровавленные тряпки и пустые плошки обратно на поднос. Визит подходил к концу.

Но прежде чем отвернуться и уйти, Седьмой сделал то, от чего кровь в жилах Ли Аня на миг застыла.

Подмастерье медленно, нарочито плавно засунул два пальца за отворот своего застиранного халата. Он ничего не достал — лишь слегка, многозначительно оттянул грубую ткань, позволяя Аню заглянуть внутрь.

Там, в глубоком потайном кармашке на груди, тускло, зловеще блеснул чёрный флакон, выточенный из цельного куска обсидиана. Глубокая гравировка в виде распускающегося лотоса на его гладкой поверхности не оставляла никаких сомнений, что именно внутри.

«Красный лотос».

Самый страшный, безотказный инструмент ликвидаторов Гавани. Яд, который никогда не оставляет следов ни в крови, ни в меридианах. Он вызывает мгновенный, обширный разрыв сердца. После него остаётся лишь лёгкий, еле уловимый запах жжёного сахара на посиневших губах жертвы. Это была идеальная смерть для «болезненного» слуги, который якобы слишком сильно испугался гнева Императора или съел слишком много сладких пирожных на ужин.

Седьмой посмотрел прямо в холодные глаза Аню. В этом взгляде не было злобы и не было ревности. Это был пустой взгляд человека, который уже решил сложное уравнение и готов обнулить его в любую секунду, без сожалений.

«Мастер всё знает. Мастер своими глазами видел твою реакцию на Альфу», — транслировали чёрные, пустые глаза Седьмого. — «Завтра ты выйдешь на плац. Твой драгоценный Дракон будет стоять рядом с тобой. И если ты дрогнешь… Если твой пульс участится не от животного страха перед Императором, а от близости Тан Юя… Если ты хотя бы попытаешься найти защиту за его спиной, забыв о приказах Гавани… Я буду стоять в толпе. Я вгоню отравленную иглу с «Красным лотосом» в твою шею прежде, чем лезвие принца успеет покинуть ножны. И твой могучий Дракон будет держать на руках лишь твой остывающий труп, пахнущий жжёной карамелью».

Ли Ань почти физически почувствовал, как фантомный, тошнотворный запах жжёного сахара щекочет его обоняние. Угроза была абсолютной и неминуемой. Гавань совершенно не доверяла его привязанности к принцу. Братство вложило ему в руки все инструменты для величайшей политической иллюзии — и одновременно приставило к виску взведенный арбалет.

Смерть теперь горячо дышала в затылок с двух сторон. Спереди — безжалостные алхимики Императора Тан Яо, готовые содрать с него кожу живьем, чтобы доказать мошенничество. Сзади — собственный, хладнокровный собрат по Гавани, готовый разорвать ему сердце за малейшее проявление человечности к Третьему принцу.

Ань должен был сделать свой выбор прямо сейчас. Показать слабость? Взмолиться о пощаде одними глазами? Или доказать, что лезвия Братства никогда не тупятся?

Уголки бледных губ четынадцатилетнего подростка дрогнули и медленно поползли вверх — они сложились в жутковатую, ледяную полуулыбку, которая совершенно не вязалась с его хрупким детским лицом. Он долгим взглядом смотрел на обсидиановый флакон, затем перевёл взгляд на Седьмого.

Плавно, одним забинтованным пальцем левой руки, он коснулся собственной груди — прямо там, где гулко билось сердце, — и сделал короткий, отмахивающийся жест в сторону флакона с ядом.

«Спрячь свою игрушку, Седьмой», — ответил Ань на тайном языке жестов Гавани. — «Завтра я буду сиять так ярко, что старый Дракон ослепнет. А Третий принц станет нашим идеальным ключом к трону. Я полностью контролирую Альфу. Не смей путаться у меня под ногами».

В пустых глазах Седьмого на долю секунды мелькнуло нечто похожее на мрачное, неохотное уважение. Он признал этот ответ. Четырнадцатый принял жесткие условия игры и подтвердил лояльность Братству — или, по крайней мере, виртуозно сделал вид, что подтвердил.

Подмастерье отпустил ворот халата, надежно скрывая яд. Его плечи мгновенно ссутулились, спина сгорбилась, лицо вновь приобрело маску пугливой, туповатой покорности. Этот переход был настолько резким и точным, что сторонний наблюдатель непременно решил бы: у юноши просто случился сильный мышечный спазм.

Ань синхронно, как в танце, вернулся в свой образ. Он обхватил перебинтованные руки, съежился под теплым одеялом и начал мелко, жалобно подрагивать, уставившись испуганным взглядом в пол.

Седьмой поднял тяжёлый деревянный поднос с грязными тряпками и плошками. Он предельно неуклюже поклонился Аню, едва не уронив ступку, и, громко шаркая соломенными сандалиями, попятился к выходу.

Когда тяжёлые створки с громким скрипом отворились, впуская в комнату шум патрулирующей коридоры гвардии и зычный голос Чжао Фэна, отдающего приказы на внутреннем дворе, Седьмой уже был идеальным, немым рабом. Он незаметно проскользнул мимо грозных стражников, даже не подняв головы, и бесследно растворился в лабиринте дворцовых переходов.

Двери снова плотно закрылись. Засов тяжело ухнул на место.

Ли Ань остался совершенно один в полумраке — наедине с удушающим запахом дикого чеснока и двумя крошечными восковыми шариками, надежно спрятанными под тугими бинтами на запястьях.

Он прикрыл глаза и сделал медленный, глубокий вдох, успокаивая разогнанный пульс.

Завтрашний день должен был стать настоящим шедевром. Он выйдет на залитый солнцем плац, окружённый тысячами солдат. Будет кожей чувствовать на себе пронизывающий, подозрительный взгляд Императора Тан Яо, ненавидящий прищур Второго принца Тан Ляня и мертвенно-холодный прицел Седьмого из толпы.

А прямо перед ним, надежно закрывая его своей широкой, закованной в сталь спиной, будет стоять Тан Юй. Дракон, который абсолютно уверен, что защищает перепуганного, невинного ребёнка. Альфа, чей густой сандаловый аромат стал для Аня самым сильным и желанным ядом в этом проклятом дворце.

«Я не позволю им забрать тебя, Юй-гэ», — подумал Ли Ань, и его пальцы под одеялом неосознанно сжались в кулаки. — «Ни Императору, ни Ляню. И даже Братству. Если Гавань считает, что я — их послушный, безвольный клинок… что ж, завтра они скоро узнают: клинки умеют больно резать руки тем, кто держит их слишком крепко».

Завтра Запретный город увидит настоящее чудо. И это чудо будет пахнуть не горной лавандой, не стерильным лотосом и даже не диким чесноком. Оно будет пахнуть абсолютной, безоговорочной победой Тени.

Сумерки тяжело опустились на Запретный город, окрасив бескрайнее небо в цвет переспелой, темной сливы. В Павильоне Осенних Ив зажгли первые масляные лампы. Под их неверным, желтоватым светом чесночные гирлянды, обильно развешанные Чжао Фэном, отбрасывали на стены причудливые, почти пугающие тени — похожие на скрюченные пальцы мертвецов, тянущиеся к кровати.

Ли Ань сидел на краю кровати, медленно и осторожно потирая запястья под свежими бинтами. Ледяное, мертвое онемение от «Лунного шёлка» начало постепенно отступать, сменяясь неприятным покалыванием, но восковые капсулы, спрятанные Седьмым под тканью, ощущались инородными телами, намертво вросшими в плоть. Он напряженно прислушивался к мерному шагу вооруженной стражи в коридоре — и вдруг привычный ритм дворцовой жизни неуловимо изменился.

Тяжёлый, властный запах чеснока внезапно столкнулся с прохладным, безупречно дисциплинирующим ароматом сандаловых чернил и ночного кактуса. Этот запах совершенно не пытался подавить, как сандал Тан Юя, — он словно с математической точностью вычерчивал вокруг себя границы идеального, нерушимого порядка.

Двери павильона распахнулись без лишнего шума и скрипа. В комнату вошла женщина, чей облик заставил бы любого бывалого гвардейца инстинктивно выпрямить спину.

Госпожа Лань.

Она была облачена в тяжёлые, многослойные одежды из шёлка цвета тёмной сливы. Ее внимательные янтарные глаза, казалось, сканировали каждый сантиметр пространства, замечая каждую пылинку. За ней безмолвно следовали двое крепких слуг, несущих лакированный сундук с личной печатью Второй Императрицы — закрытым лотосом.

Ли Ань мгновенно сполз с кровати на холодный пол, вжимая голову в плечи.

— П-приветствую великую госпожу… — пролепетал он, мелко и жалко дрожа. — Простите… в комнате очень плохо пахнет, я не виноват, это господин командир так приказал…

Госпожа Лань остановилась ровно в трёх шагах от него. Она даже не поморщилась от удушающего чесночного духа. Ее лицо оставалось маской строгого, пугающего спокойствия.

— Встань, Ли Ань, — её голос прозвучал как удар тонкой иглы по хрупкому хрусталю. — У меня предельно мало времени, а у твоего господина ещё меньше.

Она сделала короткий знак слугам. Те поставили сундук на стол и бесшумно удалились, плотно закрыв за собой двери. Остаться наедине с личной помощницей Второй Императрицы было куда опаснее, чем стоять перед обнажённым мечом. Лань видела людей насквозь.

— Вторая Императрица прислал тебе подобающее облачение для завтрашнего Смотра, — произнесла она, медленно откидывая тяжелую крышку сундука. — Ты не можешь выйти к армии в грязных обносках конюха. Если Двор так отчаянно желает видеть чудо — мы дадим им это чудо в самой достойной оправе.

Она извлекла из сундука наряд, который Тан Юй заказывал у портного Лю, — но теперь он выглядел совершенно иначе. Плотный, струящийся шёлк цвета предгрозового неба, переходящий в матовое серебро, казался живым под светом ламп. Ткань мерцала, словно покрытая настоящим утренним инеем.

Лань подошла к Аню и приложила ханьфу к его худым плечам. Ее янтарный взгляд на секунду задержался на забинтованных запястьях — и Ань почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Она точно знала о яде. Знала, что мальчишка не просто «приболел».

— Этот наряд — не просто красивая одежда, — Лань наклонилась к самому уху Аня, и запах ночного кактуса стал острее. — Вторая Императрица лично распорядился добавить в подкладку воротника тончайшие пластины из белого нефрита, пропитанные эссенцией ледяной орхидеи. Это поможет тебе сохранять кристальную ясность ума, когда алхимики Императора начнут свои опасные окуривания.

Она отстранилась и достала из небольшого, расшитого бисером мешочка на поясе украшение. Это была массивная шпилька из чистого серебра в виде цикады. Тонкая, почти ювелирная работа — крылья насекомого казались совершенно прозрачными.

— Это личный подарок от моего господина, — Лань вложила шпильку в ладонь Аня. — Вторая Императрица прекрасно помнит, кто спас ему жизнь в Павильоне Прозрачного Нефрита. Он не любит оставаться в долгу. Особенно перед теми, кого Двор уже успел объявить святыней.

Ань крепко сжал холодный металл в пальцах. Цикада легла на кожу тяжёлой, чужой тяжестью.

— Надень это завтра сам, — добавила Лань, уже отходя к двери. — И беспрекословно слушай своего господина. Если Третий принц скажет стоять — стой. Если скажет молчать — молчи. Завтра ты будешь не рабом и не лисом. Ты будешь щитом. Не сломай его раньше времени.

Она вышла так же бесшумно, как и вошла. Сундук остался на столе. Дикий чеснок снова стал единственным запахом в покоях.

Ань ещё долго смотрел на серебряную цикаду в своей ладони.

«Щит… — холодно подумал он. — Или клинок, который все ещё крепко держат за рукоять».

Ань смотрел на серебряную цикаду, чувствуя её неестественную тяжесть. Чувствительные пальцы Гаммы мгновенно нащупали скрытый, тонкий механизм. Лапки насекомого были не просто украшением — они служили зажимами. Если правильно нажать на спинку, внутри должна была открыться небольшая полость.

— Завтра на плацу Император прикажет тебе окропить знамена вином из священной чаши, — тихо продолжила Лань. — Старый Дракон искренне надеется, что ты дрогнешь. Надеется, что твоё «божественное сияние» окажется дешёвой краской, которая немедленно смоется под каплями алкоголя.

Она снова посмотрела ему в глаза — на этот раз без всякой тени снисхождения.

— Вторая Императрица передал слова: «Лис не должен бояться охотника, если у него есть зубы из серебра». Внутри этой цикады — концентрат прозрачной древесной смолы. При попадании в вино он вызывает яркую, но абсолютно безвредную вспышку белого дыма. Когда будешь лить вино на знамена — незаметно нажми на крылья. Пусть вся армия увидит «дыхание небес».

Ли Ань сглотнул, прижимая цикаду к груди.

— П-передайте мою нижайшую благодарность великому господину… Этот ничтожный раб не достоин такой милости…

— Перестань, — Лань холодно оборвала его неуместную актёрскую игру. — Мы оба прекрасно знаем: в этом павильоне нет рабов. Есть только те, кто чудом выживет завтра, и те, кто украсит собой эшафот.

Она подошла к выходу, но у самой двери медленно обернулась. Силуэт в фиолетовых шелках казался вырезанным из ночной тени.

— Императрица Сяо верит в тебя, Ли Ань. Не потому, что ты «Святой Лис». А потому, что ты — единственное существо в мире, которое заставило его сына, Третьего принца, впервые за пять лет забыть о войне и вспомнить о милосердии.

Лань на миг опасно сузила глаза.

— Береги Тан Юя. Если завтра с его головы упадёт хоть один волос из-за твоего провала… Вторая Императрица лично проследит, чтобы тебя не спасли никакие духи. И даже этот чеснок не скроет запаха твоей крови.

С этими словами госпожа Лань вышла, оставив за собой лишь быстро тающий аромат сандаловых чернил.

Ли Ань остался стоять посреди комнаты, сжимая в одной руке серебряную цикаду, а в другой — роскошный серебристый шёлк.

«Значит, Вторая Императрица официально вступает в эту игру», — подумал Ань, и его взгляд стал жёстким. — «Даёт мне политический щит и алхимическое оружие. Делает ставку на «Лиса», чтобы защитить своего драгоценного Дракона».

Подросток подошёл к зеркалу и приложил шпильку к своим чёрным волосам. Серебряная цикада холодно блеснула в полумраке.

Теперь у него было абсолютно всё: «Лунный шёлк» Братства в венах, скрытый порошок Седьмого на запястьях и острые «зубы» от Второй Императрицы в волосах.

«Слишком много защитников», — мысленно усмехнулся Четырнадцатый. — «Все отчаянно хотят использовать меня как щит. Все хотят направлять мой удар. Но завтра… завтра вы все увидите, что бывает, когда Тень сама выбирает цель».

Он аккуратно сложил серебристое ханьфу обратно в сундук и опустился на холодный каменный пол. Никаких духовных практик. Разум, жестоко воспитанный в Гавани, требовал тотального контроля над телом.

Ань закрыл глаза и начал методично, удар за ударом замедлять сердцебиение — это была старая, болезненная техника Братства, позволяющая ввести тело в глубокий, почти мёртвый покой. Ему нужно было остановить распространение остаточного токсина от «Холодного пепла» и накопить максимум сил перед завтрашним решающим броском.

В уме он, словно на счётных костяшках, перебирал сроки: сколько секунд понадобится воску на запястьях, чтобы полностью растаять от пота? Под каким именно углом нажать на крылья серебряной цикады, чтобы струя дыма пошла именно на знамена, а не в лицо Императору? Как правильно упасть, если гвардия внезапно пустит стрелы?

Он был капканом, который сам себя взводил. Завтрашний Смотр гвардии должен был стать моментом, когда история Империи Тан свернёт в новое, кровавое и абсолютно непредсказуемое русло.

А за окном, в садах Запретного города, холодный ветер продолжал раскачивать чесночные связки — словно отсчитывая последние часы спокойствия перед великой бурей.

Глубокая ночь перед Большим Смотром была необычайно, пугающе тихой. Даже ветер за окнами Павильона Осенних Ив утих, словно природа сама затаила дыхание перед надвигающимся столкновением. Тяжёлый запах дикого чеснока, висевший в воздухе несколько дней, немного выдохся — уступил место холодным, резким ароматам оружейного масла и металла.

Ли Ань лежал на циновке в полумраке, не в силах сомкнуть глаз. Тело, скованное противоядиями и снадобьями, болезненно ныло, но разум был натянут, как струна. Сквозь тонкую бумажную перегородку он отчетливо слышал мерный, ритмичный металлический свист. Вжик. Вжик. Вжик.

Тан Юй не спал. Девятнадцатилетний полководец точил свой парадный меч.

Ань бесшумно поднялся. Не накинул меховое одеяло — остался в тонкой льняной нижней рубахе, позволив прохладному воздуху остудить разгорячённую кожу. Так же бесшумно отодвинул перегородку и шагнул в кабинет принца.

Картина перед ним была достойна кисти лучшего художника Империи, рисующего богов войны.

Тан Юй сидел на низком деревянном табурете у единственной горящей масляной лампы. Альфа был раздет по пояс. Его широкая спина и рельефная грудь с сеткой белесых шрамов блестели от лёгкой испарины. В сильных руках, зажатый в специальных тисках, покоился длинный тяжёлый клинок из узорчатой стали. Принц методично, с пугающим гипнотическим спокойствием водил по кромке лезвия точильным камнем.

От него шёл густой, почти осязаемый аромат сандала — но сейчас в нём не было ни капли агрессии, ни удушающей заботы. Это был запах максимальной собранности. Запах Альфы, готовящегося к смертельной битве.

Ань замер у порога, стараясь слиться с тенями. Тан Юй, даже не поднимая головы, произнёс:

— Я слишком громко скребу по стали?

Голос принца был низким, вибрирующим — он растекался по тёмному кабинету, как расплавленный свинец.

— Н-нет, Ваше Высочество, — привычно тихим, робким тоном ответил Ань, опуская глаза. — Этот слуга просто не мог уснуть. Тревожно…

Тан Юй отложил точильный камень и осторожно провёл большим пальцем по лезвию. На коже мгновенно выступила крошечная капля крови. Идеальная заточка.

— Подойди, — приказал Альфа.

Ань сделал несколько шагов вперёд и остановился в двух шагах от принца. Вблизи шрамы Тан Юя выглядели ещё страшнее. Один, особенно глубокий, тянулся от левой ключицы к центру груди — след от варварской секиры, который должен был стать смертельным.

Тан Юй поднял глаза на подростка. В тусклом свете лампы его взгляд казался чёрным и бездонным. Он окинул худенькую фигуру Аня долгим тяжёлым взглядом, задержавшись на забинтованных запястьях, под которыми скрывалась «Лунная пыльца» Братства.

— Завтра будет самый долгий день в твоей короткой жизни, Ань-эр, — негромко сказал Тан Юй. Он взял чистую ветошь и начал стирать с лезвия остатки каменной пыли. — Мой Отец — гениальный стратег. Он выстроит армию так, чтобы подавить тебя одним лишь своим присутствием. Алхимики будут стоять в самом первом ряду. Они будут смотреть, как ты дышишь, как моргаешь, как держишь чашу с вином. Одно лишнее движение — и они закричат, что ты дешевая фальшивка.

— Я… я постараюсь не дышать, господин, — пролепетал Ань, судорожно сжимая пальцы.

Тан Юй глухо, горько усмехнулся.

— Дышать тебе придётся. Иначе упадёшь в обморок — а это тоже сочтут за оскорбление Императора.

Принц отложил меч и внезапно протянул руку, перехватив Аня за предплечье. С силой, но без боли потянул подростка на себя, заставляя опуститься на колени прямо перед ним.

Ань замер. Колени коснулись холодного камня. Лицо Тан Юя оказалось на одном уровне с его лицом. Жар, исходящий от обнажённого торса Альфы, плотно окутал Гамму — и подавленные «Лунным шёлком» инстинкты болезненно сжались внутри. Сандал был таким густым, что его можно было резать ножом.

— Знаешь, почему я так сильно ненавижу этот Дворец? — заговорил Тан Юй, и в его голосе прозвучала такая откровенная, неприкрытая ненависть, что Аню стало не по себе. — Потому что на северных границах, когда в тебя летит стрела, ты точно знаешь: это враг. Ты видишь его лицо. А здесь… здесь мило улыбаются, наливают тебе чай и одновременно загоняют иглу с ядом под ноготь твоей матери.

Принц посмотрел прямо в темные глаза Аню.

— Тан Лянь, Тан Жуй, Отец… все думают, что играют в сянци. Что мы с тобой — просто безвольные фигуры на их доске. Они уверены: Вторая Императрица выставил тебя вперёд как красивую блестящую пешку, чтобы отвлечь внимание. Но они не понимают одного.

Тан Юй отпустил руку Аня и потянулся к стоящему рядом открытому сундуку. Достал оттуда нечто, тускло блеснувшее в полумраке.

Это был кольчужный жилет. Не тот тяжёлый, звенящий доспех, что носили рядовые стражники. Тончайшая вязь лучших императорских кузниц — лёгкая, как шёлк, но способная выдержать удар арбалетного болта в упор. Реликвия, стоящая больше, чем весь Нижний город.

— Сними рубашку, — приказал Тан Юй.

Ань замер.

— Г-господин?

— Снимай, Ли Ань. Это приказ.

Ань медленно, послушными дрожащими пальцами развязал завязки тонкой нижней рубахи и спустил её с плеч, оставаясь обнажённым по пояс. В прохладном воздухе кабинета кожа покрылась мурашками. Он был худым — рёбра чётко проступали под кожей, — но натренированные мышцы Гаммы-убийцы, которые он обычно скрывал сутулостью, сейчас невозможно было полностью спрятать.

Но Тан Юй не смотрел на мышцы. Он смотрел на болезненную бледность этой кожи и на общую хрупкость подростка.

Принц подался вперёд и лично накинул кольчугу на плечи Аня. Металл холодом обжёг кожу, но мгновенно принял температуру тела. Тан Юй своими руками — теми, что привыкли ломать вражеские шеи, — начал затягивать кожаные ремешки на боках Аня.

Его пальцы касались талии подростка, скользили по рёбрам, проверяя, плотно ли сидит доспех. Каждое такое прикосновение отдавалось в мозгу Ли Аня резким толчком. Для Гаммы, искусственно запечатанного ядом, эта близость Истинного Альфы была пыткой и блаженством одновременно. Ему хотелось выгнуться навстречу этим горячим рукам — но он заставлял себя съеживаться, как напуганная мышь.

— Они не понимают, — продолжил Тан Юй, затягивая последний узел на боку Аня. Его лицо оказалось в сантиметре от шеи подростка. — Что ты — не пешка. Пешками жертвуют. А я… я не пожертвую тобой ни ради Двора, ни ради Отца, ни ради самой Поднебесной.

Тан Юй отстранился и посмотрел в глаза Аню.

— Завтра наденешь свой серебряный шёлк прямо поверх этой кольчуги. Если что-то пойдёт не так. Если алхимики закричат, если стража обнажит мечи… Не пытайся бежать. Не пытайся кланяться. Падай мне за спину. Пусть стреляют в меня. Я выведу тебя с этого плаца живым, даже если мне придётся прорубать дорогу через собственных братьев.

Слова Альфы упали в тишину кабинета, как тяжёлые камни. Это было не просто обещание. Это была клятва полководца. Клятва девятнадцатилетнего принца, который готов был развязать кровавую гражданскую войну ради четырнадцатилетнего «неуклюжего» слуги.

Ли Ань смотрел в эти тёмные, решительные глаза — и в его собственной, насквозь отравленной интригами Гавани душе что-то с треском сломалось.

Братство Гамм учило: все Альфы — животные, рабы своих инстинктов, использующие Гамм как топливо для своей власти. Матушка Мэн говорила, что Тан Юй убьёт его, если узнает правду. Седьмой стоял где-то в тенях с ядом, готовый убить за излишнюю привязанность.

Но сейчас этот «раб инстинктов» собственноручно отдавал ему свой лучший доспех и обещал подставить спину под стрелы Императора.

«Ты глупый, слепой Дракон», — мысленно произнёс Ань, чувствуя, как к горлу подкатывает настоящий, не наигранный ком. — «Ты готов умереть за маску, которую я ношу. Ты готов истечь кровью за миф о Святом Лисе».

Подросток опустил голову, чтобы Тан Юй не увидел внезапно блеснувших в глазах слёз — не имеющих ничего общего со страхом.

— Э-этот раб… этот раб не стоит такой жертвы, Ваше Высочество. Моя жизнь дешевле пыли на ваших сапогах.

Тан Юй жёстко подцепил его за подбородок двумя пальцами, заставляя снова поднять лицо.

— Я сам решаю, сколько стоит пыль на моих сапогах, Ли Ань. Иди спать. Завтра нам понадобятся все силы.

Ань медленно поднялся. Кольчуга под рубахой ощущалась второй кожей — тяжёлой, надёжной и пахнущей сандалом. Он поклонился так низко, как только мог, и спиной попятился к выходу из кабинета.

Оказавшись на своей циновке, Ли Ань зарылся лицом в меховое одеяло.

Его пальцы нащупали спрятанную в волосах серебряную цикаду от Второй Императрицы, а запястья ныли от восковых капсул Седьмого. Все фигуры были расставлены. Все ловушки взведены.

«Ты обещал защитить меня от стрел, Юй-гэ», — думал Четырнадцатый, глядя в темноту распахнутыми холодными глазами идеального убийцы. — «Но тебе не придётся. Потому что завтра я стану твоим самым страшным, самым абсолютным оружием. Я сожгу их иллюзии их же алхимией. И если старый Император или Тан Лянь посмеют угрожать тебе… Святой Лис покажет им, как выглядят настоящие клыки».

Остаток ночи прошёл в абсолютной, предгрозовой тишине. Рассвет над Запретным городом уже окрашивал горизонт в кроваво-красный цвет.

День Большого Смотра наступил.